Защита Владимира Набокова(аналитические исследования романа «Лолита») Кораблин, В.А.

Защита Владимира Набокова(аналитические исследования романа «Лолита») (3й номер)

УДК 82-311.2 УДК 82-51

ЗАЩИТА ВЛАДИМИРА НАБОКОВА

(АНАЛИТИЧЕСКИЕ ИССЛЕДОВАНИЯ РОМАНА «ЛОЛИТА»)

Кораблин Владимир Александрович

Ленинградский государственный университет им. А.А. Жданова

Юридический факультет (1962 г.)

Аннотация: В статье анализируется творчество Владимира Набокова сквозь призму его правовой и моральной «защиты» от обвинений в аморализме, эстетическом эгоизме и политической отстранённости. Автор рассматривает художественную стратегию Набокова как систему интеллектуальной самообороны, в которой стиль, игра и структура становятся формами сопротивления идеологическому насилию и вульгарному социологизму. Особое внимание уделяется интерпретации романа «Лолита», а также отношениям писателя с критикой, цензурой и отечественным читателем. Кораблин предлагает видеть в Набокове не беглеца от реальности, а независимого мыслителя, отстаивающего суверенитет эстетического.

Ключевые слова: Владимир Набоков, литературная критика, эстетизм, Лолита, этический релятивизм, самоирония, идеология и литература, свобода творчества, цензура, защита эстетического, Набоков и Россия, полемика с критикой.

DEFENSE OF VLADIMIR NABOKOV

(ANALYTICAL STUDIES OF THE NOVEL «LOLITA»)

Korablin Vladimir Alexandrovich

A.A. Zhdanov Leningrad State University

Faculty of Law (1962 г.)

Abstract: The article analyzes the work of Vladimir Nabokov through the prism of his legal and moral «defense» from accusations of amoralism, aesthetic egoism and political detachment. The author examines Nabokov’s artistic strategy as a system of intellectual self-defense, in which style, play and structure become forms of resistance to ideological violence and vulgar sociologism , as well as the writer’s relations with criticism, censorship and the domestic reader. Korablin proposes to see in Nabokov not a fugitive from reality, but an independent thinker defending the sovereignty of the aesthetic.

Keywords: Vladimir Nabokov, literary criticism, aestheticism, Lolita, ethical relativism, self-irony, ideology and literature, freedom of creativity, censorship, defense of the aesthetic, Nabokov and Russia, polemics with criticism.

ВВЕДЕНИЕ

Еще десять лет назад известный писатель Владимир Дудинцев в статье «Цвет наших одежд» («Литературная газета» за 17 августа 1988 г. № 33 /5203/ с. 11) писал: «Набоков слишком близко и слишком торопливо подходит к тому, что является предметом познания в самую последнюю очередь. По законам природы. Отвратительный старик! Я смотрю на его портрет — он дал мне через «Лолиту» ключ к пониманию своего лица… В каждом писателе всегда есть что-то от его героев».

В том же номере «Литературной газеты» в статье «Владимир Набоков:

«Между двух берегов» (Круглый стол) литературовед Дмитрий Урнов говорит: «Набоков — это как бы один из персонажей Достоевского, скажем, Ставрогин (из романа «Бесы»), который сам стал писателем, и со ставрогинских позиций написал ряд романов».

Мне, профессиональному адвокату, на страницах этой статьи предстоит осуществить защиту чести и достоинства великого писателя, ученого и дворянина Владимира Набокова, защитить от тех литературоведов, писателей и читателей, которые не разобрались в романе, не смогли понять его идеи, отождествили образ Гумберта с личностью автора романа «Лолита».

В основе романа, полагаю, — история болезни или несколько историй болезни таких больных, как Гумберт, страдающих отклонениями в области эротики. Можно предположить, что Набоков писал роман по заказу Ассоциации психоаналитиков. Очень часто на страницах романа используются термины, встречающиеся в научных работах Зигмунда Фрейда и его учеников. Писатель взялся за эту тему скорее как ученый, тему с точки зрения эстетики не очень приятную. Но дар художника пересилил неприязнь к материалу, из которого выстраивалось произведение, и получился классический сексопатологический роман. В послесловии к роману автор писал: «Книга подвигалась медленно, со многими перебоями… Раза два я чуть было не сжег недописанного черновика, и помню как я уже донес мою Жуаниту Дарк почти до вечерней тени мусоросжигалки, криво стоявшей на газоне двора, когда меня остановила мысль, что дух казненной книги будет блуждать по моим картотекам до конца моих дней»^[1].

 

ЧАСТЬ I

Герой романа Гумберт — личность довольно сложная. Он ученый, автор учебников, написанных им по заказам университетов. Последний его учебник был напечатан в день ареста. Читал лекции в университетах, преподавал английский язык, имел знакомство в среде психиатров. До тринадцати лет Гумберт рос вполне нормальным жизнерадостным ребенком. В молодые годы мечтал стать психиатром. Когда ему было три года, мать погибла на пикнике от молнии. Отцу принадлежала роскошная гостиница на Ривьере. Гумберт учился в английской школе, получал отличные оценки, занимался спортом. До встречи с «изначальной девочкой», предшественницей Лолиты — Аннабеллой, был вполне нормальным, слегка избалованным ребенком. Поэтому нельзя отнести причину его заболевания к недостаткам воспитания или врожденной предрасположенности. Он знает о своей болезни, причине и начале ее возникновения, знаком с методом психоанализа. Гумберт понимает, что нужно лечиться, но в то же время не желает расстаться со своим сексуальным наваждением — любовью к девочкам в возрасте от двенадцати до четырнадцати лет.

Гумберт, находясь под стражей за растление малолетней Лолиты и за убийство киносценариста Куильти, похитившего у него малолетнюю возлюбленную, глядя на волю сквозь решетчатое окно тюремной камеры, пишет дневник (иногда в конце романа автор Набоков называет его уже не дневником, а романом). Дневник Гумберта напоминает подробный конспект защитительной речи. В нем он то и дело мысленно обращается к присяжным, пытается смягчить в их глазах свою вину, порою философски, несколько игриво, стремится оправдать природу своих влечений к «нимфеткам». Для психотерапевта этот дневник являлся бы историей болезни.

Уже на первой странице романа автор дает ключ к разгадке болезни Гумберта: «А предшественницы-то у нее (Лолиты) были? Как же — были… Больше скажу: и Лолиты бы не оказалось никакой, если бы не полюбил в одно далекое лето одну изначальную девочку в некотором княжестве у моря» (с. 1 романа).

Гумберт с нежностью вспоминает свою первую, короткую, трагически оборвавшуюся любовь к юной Аннабелле: «У нее была медового оттенка кожа, тоненькие руки, подстриженные русые волосы, длинные ресницы, большой яркий рот» — и вот так я вижу Лолиту, — добавляет он (с. 3 романа). Аннабелла была обаятельная девочка на несколько месяцев моложе тринадцатилетнего Гумберта. Ее родители были старые друзья тетки Гумберта, были очень щепетильны в отношении приличий. Автор пишет, что мозги молодых были настроены в тон умным европейским подросткам того времени и той среды. Она мечтала быть сестрой милосердия в какой-нибудь азиатской стране, он мечтал быть знаменитым шпионом. Внезапно они влюбились друг в друга — безумно, неуклюже, бесстыдно, мучительно… В какой-то момент им удалось остаться одним на пляже вдали от строгих глаз родителей, в уединенном месте, хотели уже предаться любви…, но вдруг из воды вышли с возгласами два бородатых туриста, спугнули молодых. Несколькими днями раньше, как-то поздно вечером Аннабелле удалось обмануть бдительность своих родителей и в рощице, позади виллы на развалинах каменной стены у юных влюбленных был миг, когда они готовы были подарить друг другу самые глубокие чувства, но со стороны дома раздался голос матери Аннабеллы, звавшей дочь домой. Вскоре Аннабелла с родителями покинула этот сказочный курорт, полный любви и волнительных ожиданий… А четыре месяца спустя Аннабелла умерла от тифа. Гумберт спрашивает себя: «Не из блеска ли того далекого лета пошла трещина через всю мою жизнь… Я уверен все же, что волшебным и роковым образом Лолита началась с Аннабеллы. Знаю и то, что смерть Аннабеллы закрепила неудовлетворенность того бредового лета и сделалась препятствием для всякой другой любви в течение холодных лет моей юности» (с. 5 романа). «Эта мимозовая заросль, туман звезд, озноб, медовая роса, и вся моя мука остались со мной, и эта девочка с наглаженными морем ногами и пламенным языком с той поры преследовала меня неотвязно — покуда наконец двадцать четыре года спустя я не рассеял наваждения, воскресив ее в другой» -продолжает он свои размышления о причине недуга, приведшего его в тюремную камеру (с. 7 романа).

Его постоянное сексуальное неудовлетворение от взрослых женщин привело к созданию им теории «нимфетки». Эта теория возникла как слабая попытка оправдания своих влечений к малолетним девочкам. По его теории «нимфетка» — это девочка в возрасте от девяти до четырнадцати лет, которая для некоторых во много раз старше мужчин с отклонениями Гумберта служит истинным наслаждением, они испытывают нимфическую, т.е. демонскую сущность. К нимфеткам относились, по мнению Гумберта, девочки преждевременно созревшие. Он считает, что Аннабелла не была для него нимфеткой, так как они были в то время сверстниками. «Тут нужна разница в возрасте в 10, 30 или даже в 40 лет» (с. 8-9 романа). Гумберт с некоторым сарказмом относится к своей теории «нимфетки»: если бы не было нимфеток, то «мы, посвященные, мы, одинокие мореходы, мы, нимфолепты, давно бы сошли с ума» (с.8 романа). Он признает, что его жизнь в Европе была чудовищно двойственна: «Во вне имел так называемые нормальные отношения с земнородными женщинами, у которых груди тыквами или грушами, внутри же был сжигаем в адской печи сосредоточенной похоти, возбуждаемой во мне каждой встречной нимфеткой» (с. 9 романа), то есть он не получал настоящего сексуального удовлетворения от взрослых женщин. Им «овладевал то страх, то стыд, душили общественные запреты. Психоаналисты манили псевдоосвобождением от либидобелиберды» (с. 10 романа). Обратите внимание, мы все время сталкиваемся на страницах романа с терминологией, характерной для психоаналитической литературы. Нет сомнений, что автор романа прекрасно знал теорию психоанализа Зигмунда Фрейда и, полагаю, мог использовать несколько историй болезни «нимфеточных больных». Набоков является не только писателем, но и ученым, обогатившим психиатрическую науку в мировом масштабе. Думаю, что после выхода в свет романа «Лолита» у психиатров появился новый термин в диагнозе:

«нимфеточное заболевание» при клинической картине болезни «гумбертов».

В Гумберте все время боролись, с одной стороны, влечение к нимфеткам, с другой, — мучил моральный запрет, а также страх, что за ним все время следит полиция. «Я часто спрашивал себя, — рассуждал он, — что случалось с ними потом, с этими нимфетками. В нашем чугунно-решетчатом мире причин и следствий, не могло ли содрогание, мною выкраденное у них, отразиться на их будущем?.. Но не скажется ли это впоследствии, не напортил ли я ей как-нибудь в ее дальнейшей судьбе тем, что вовлек ее образ в свое тайное сладострастие? О, это было и будет предметом великих и ужасных сомнений!». Он дополняет свою мысль: «Я выяснил, однако, во что они превращаются, эти обаятельные, сумасводящие нимфетки, когда подрастают» (с. 12 романа). При этом он вспомнил малолетнюю проститутку Монику, с которой встречался в Париже (с. 12-13 романа).

Двойственное чувство к нимфеткам расшатывало нервную систему Гумберта. Чтобы избавиться от порочных и опасных позывов, Гумберт решил жениться. Его промотавшийся отец к этому времени умер, оставив небольшое состояние (с.15 романа). Он выбрал себе в жены Валерию, женщину тридцати лет, дочь польского врача, у которого некоторое время он лечился от заболевания сердца. Поскольку Гумберт считал себя человеком «с сексуальным изъяном», его устраивала Валерия, которая по небольшим своим габаритам прикидывалась, несмотря на свои тридцать лет, маленькой девочкой. Она была эрзацем нимфетки, не доставляя Гумберту настоящего сексуального удовлетворения. После краткого свадебного обряда в ратуше, Гумберт заставил Валерию переодеться в простую детскую ночную сорочку. К утру от издевательств Валерия была в истерике. Этот брак длился в течение четырех лет. Он о браке с Валерией говорит: «К ее пресной плоти я обращался лишь изредка, только в минуты крайней нужды, крайнего отчаяния» (с. 17 романа). Следует сразу заметить, что Валерия — первая жертва болезни Гумберта. По истечении четырех лет мучительной супружеской жизни (в браке не было детей) Валерия заявила мужу, что в ее жизни есть другой человек, что она несчастна в браке и хочет скорее развестись.

Вспоминая нимфеточные похождения, Гумберт пишет в своем дневнике, что мечтал насладиться нимфеткой, маленькой сестрой своего однокурсника по университету, а затем застрелиться (с. 20 романа). Из этого можно сделать вывод, что страсть к нимфетке для него дороже собственной жизни, а потому он может быть агрессивен к жертве своих вожделений.

После смерти дяди Гумберт получил наследство в 3000 долларов дохода в год при условии, что он переедет в США, где будет работать по делам фирмы дядюшки. Переехав в Нью-Йорк, он по предложению университета дописывает первый том «Сравнительной истории французской литературы». Работа заняла у него два года, ежедневно трудился по пятнадцать часов. Однако в пыльную жару он высматривал нимфеток, играющих в Центральном парке. Упадок душевных сил привел его в психотерапевтический санаторий на полтора года. Потом вернулся к работе и вскоре опять занемог (с. 23 романа).

В целях вытеснения из сознания чувств и влечений к нимфеткам, Гумберт в течение двадцати месяцев находился в полярном путешествии, шутил со вздохом, что среди эскимосок нет нимфеток (с. 24 романа). Но эта «изоляция» от нимфеток не помогла его здоровью. По причине сексуальной неудовлетворенности ему вновь пришлось бороться за свое здоровье («меланхолия, помрачение рассудка»). Стал лечиться в очень дорогом санатории. По его признанию, он разыгрывал психиатров, уводя их от того явления, которое привело к недугу, предлагая им «подложные воспоминания», «подсмотренные сцены родительского сожительства и не позволяя им даже отдаленно догадываться о действительной беде их пациента» (с. 25 романа). Опять мы встречаемся на страницах романа с терминологией, характерной для психоанализа. Гумберт иронизирует над психотерапевтами. Об одном из очень знаменитых профессоров он говорит, что тот «умел заставить больного поверить, что был свидетелем собственного зачатия» (с. 25 романа). Подкупив медицинскую сестру, Гумберт получил доступ к архивам лечебницы. Из истории своей болезни он узнал, что его считают «потенциальным гомосексуалистом» и «абсолютным импотентом». Это его очень забавляло и он даже лишний месяц провел в санатории (с. 25 романа).

По выходе из санатория, Гумберт решил отдохнуть в деревушке или в каком-нибудь «сонном городке», где бы мог продолжить свою литературную деятельность. Ему предложили посмотреть комнату в доме госпожи Гейз. Гумберту не понравилась как сама хозяйка, так и убогая обстановка в доме, и он уже собирался покинуть дом, как вдруг увидел дочь госпожи Гейз. «Это было то же дитя — (что и Аннабелла), те же тонкие, медового оттенка плечи, та же шелковистая, гибкая, обнаженная спина, та же русая шапка волос, полуразвитая грудь, которую он ласкал в тот бессмертный день…, снова увидел прелестный впалый живот, узнал темно-коричневое пятнышко у нее на боку… Четверть века с тех пор прожитая жизнь сузилась» (с. 29 романа). Гумберт в этот момент с улыбкой вспомнил доктора, которому было суждено вылечить его ото всех болезней (с. 29 романа). «Эта Лолита, моя Лолита, — продолжал Гумберт в состоянии эйфории, — должна была полностью затмить свой прототип. Я только стремлюсь подчеркнуть, что откровение на американской веранде было только следствием того «княжества у моря» в моем страдальческом отрочестве. Все, что произошло между этими двумя событиями, сводилось к череде слепых исканий и заблуждений и ложных зачатков радости. Все, что было общего между этими двумя существами, делало их единым для меня. У меня впрочем никаких нет иллюзий. Мои судьи усмотрят в вышесказанном лишь кривлянья сумасшедшего» (с. 30 романа). Автор романа вновь подчеркивает через переживания своего героя, что не было бы в детские годы Аннабеллы, не было бы и Лолиты. Гумберт двадцать четыре года искал Аннабеллу и нашел ее в образе Лолиты. «Пустота моей души успела вобрать все прелести и сравнить их с чертами моей умершей невесты» (с. 30 романа) — заканчивает он свое наваждение. Поиск тринадцатилетней Аннабеллы, первой в жизни юного Гумберта любви, ставшей навязчивой идеей, продолжался более двадцати лет. Так или иначе Гумберт нашел бы ее, если не в образе Лолиты, то в образе другой малолетней нимфетки не старше тринадцати лет. Слишком сильны были чувства к Аннабелле у тринадцатилетнего Гумберта:

«Мы любили преждевременной любовью, отличавшейся тем неистовством, которое так часто разбивает жизнь зрелых людей. Я был крепкий паренек и выжил; но отрава осталась в ране» (с. 9 романа).

Напомню, что мать Гумберта трагически погибла, когда ему было три года, отец имел любовниц и собственную гостиницу. Поэтому юному Гумберту не с кем было поделиться о мучившей его «отраве в ране» после смерти Аннабеллы.

В молодые годы с помощью психотерапевта болезнь можно было бы вылечить. Но с годами болезнь приняла стойкий характер. В предисловии к роману, написанном самим автором, в категорической форме сказано:

«Пойди наш безумный мемуарист в то роковое лето 1947 года к компетентному психопатологу, никакой беды бы не случилось. Все это так, но ведь тогда не было бы этой книги». Из этого высказывания следует прийти к выводу, что «Лолита» — просветительский роман из области сексопатологии. В романе нет ничего лишнего, все подчинено началу и причине заболевания Гумберта, течению болезни, обладающей разрушительной силой для общества и самого носителя болезни.

Если перевести симптомы эротических страданий Гумберта на медицинский язык психоанализа, то увидим, что подобное болезненное состояние Зигмунд Фрейд назвал «аффективным переживанием», порожденным «травматической сценой» — в данном случае неудовлетворенностью сексуального чувства подростка, его либидо не нашло выхода, смерть любимой девушки «закрепила неудовлетворенность… и сделалась препятствием для всякой другой любви» (для клинической картины взята цитата автора, так как вряд ли даже самый опытный психиатр нашел бы столь точный и лаконичный термин для определения состояния больного). Зигмунд Фрейд при аналогичной клинической картине применяет термин «фиксация», что означает — «задержка, застревание» на одной из стадий сексуального развития, невозможность иной формы половой жизни».

Итак, продолжим клиническую картину больного Гумберта языком психоанализа: Гумберт с тринадцатилетнего возраста страдает воспоминаниями о незавершенности чувств. Эти своеобразные символы воспоминаний о любви к Аннабелле на протяжении длительного периода жизни привели Гумберта к сексуальному влечению в отношении девочек в возрасте от двенадцати до четырнадцати лет. Они являлись «заместителями Аннабеллы», пока он «наконец двадцать четыре года спустя не рассеял наваждения, воскресив ее в другой» (Лолите). (И в данном случае для

клинической картины целесообразнее воспользоваться точным термином автора романа). Лолита полностью вытеснила из сознания Гумберта образ его первой возлюбленной — тринадцатилетней Аннабеллы. Фрейд считает, что «такая фиксация душевной жизни на патогенных травмах представляет собой одну из важнейших характерных черт невроза. Патогенные переживания больных, психические травмы равнозначны телесным травмам»^[2], и лечение носит длительный и иногда непредсказуемый характер, так как необходимо, чтобы больной хотел вылечиться, а Гумберт, с одной стороны понимал, что он болен и нужно лечиться, а с другой, сопротивлялся лечению, боясь утратить приятное наваждение к нимфеткам. Кроме того, больные, страдающие подобными заболеваниями, стыдятся сказать врачу правду. Зигмунд Фрейд о таких больных, страдающих в области эротики, сказал: «Вместо того, чтобы охотно сообщить нам о своей сексуальной жизни, они стараются всеми силами скрыть последнюю. Люди вообще неискренни в половых вопросах… Соединение щепетильности и сладострастия определяет поведение большинства культурных людей в половом отношении» (3. Фрейд упом. работа, с. 34). При психоаналитическом исследовании больные часто переносят на врача чувство враждебности. Это полностью относится и к Гумберту, о чем уже говорилось выше в настоящей статье. Делясь своими наблюдениями за больными, страдающими в области эротики, Зигмунд Фрейд считает, что «люди заболевают, если им нельзя реально удовлетворить свою эротическую потребность вследствие внешних препятствий или вследствие внутреннего недостатка в приспособляемости. Сексуальная потребность и ее лишение являются фактором, играющим роль в механизме невроза» (З.Фрейд, упом. работа, с. 41). На пути влечения к нимфеткам — уголовный закон и мораль. Но влечения сильнее «Я» Гумберта, они — эти влечения, порою парализуют его разум. Борьба «влечения» с «запретами» — вот причина заболевания его нервной системы. Он — невротик.

Лолита не привела Гумберта к исцелению. На смену одной малолетней пришла другая малолетняя девочка. Болезнь осталась. Ни уголовные, ни моральные, ни религиозные запреты не могли остановить влечения Гумберта к малолетним девочкам. Быть может, он неисцелим? Автор романа как бы ставит вопрос и перед психотерапевтами: «А вы могли бы вылечить эксцентричного больного Гумберта?».

В одной из статей Зигмунд Фрейд высказывает мнение, в каких случаях психотерапевту следует отказаться от лечения больных:

1) если больные не обладают известным образованием и относительно внушающим доверие характером;

2) если у больных нет желания лечиться, а соглашаются на лечение только вследствие требования родных;

3) если больные не способны поддаваться воспитанию;

4) если больные находятся в возрасте 50 лет и старше, так как в этом возрасте утрачивается пластичность и не поддается личность воспитанию.

Что касается молодых юношей, то они прекрасно поддаются воздействию лечения (З. Фрейд, упом. работа, с. 54).

Можно прийти к выводу, что у очень образованного и еще относительно молодого Гумберта нет противопоказаний к лечению — только «сопротивление», что встречается довольно часто с такого рода больными. «Нет на земле второго такого блаженства, как блаженство нежить нимфетку», — говорит Гумберт (с. 149 романа). Ему очень трудно расстаться с этим «блаженством». У психотерапевта весьма трудная задача в преодолении сопротивления больного, «окутанного оболочкой лжи».

Автор романа верит в метод лечения с применением психоанализа. В предисловии к роману «Лолита» говорится: «Пойди наш безумный мемуарист в то роковое лето 1947 года к компетентному психопатологу, никакой беды бы не случилось». На это важное высказывание уже делалась выше ссылка на страницах статьи. Гумберт тоже верит в лечение методом психоанализа и это подтверждается следующими доказательствами. В психоанализе существует понятие «защитный механизм» больных, именуемый сублимацией. Посредством сублимации сексуальная энергия трансформируется в различные виды деятельности, приемлемые для индивида и общества. Разновидностью сублимации является спорт, интеллектуальный труд, творчество (3. Фрейд, упом. работа, с. 579). Опять напомню, Гумберт в течение двух лет трудился над первым томом «Сравнительной истории французской литературы», работая каждый день по пятнадцать часов, однако в Центральном парке Нью-Йорка в свободное от напряженной работы время «высматривал нимфеток». Сексуальная неудовлетворенность способствовала упадку сил. Гумберт вынужден был отправиться лечиться в психоаналитический санаторий на полтора года. Таким образом, метод сублимации, т.е. перенесения сексуального влечения на творчество ему не помог. Он с иронией называет себя «сублимированным Гумбертом» (с. 264 романа).

В психотерапии существует и другой метод лечения — «изоляция», который заключается в том, что больной отдаляется от психотравмирующей ситуации и от связанных с ней душевных переживаний (3. Фрейд, упом. работа, с. 579). Гумберт в течение двадцати месяцев находился в полярном путешествии, из своих наблюдений пришел к выводу, что среди эскимосок нет нимфеток. И этот способ «изоляции» не помог ему вытеснить из своего сознания влечений к нимфеткам. Он опять заболел и пришлось снова лечиться в психотерапевтическом санатории. Веруя в метод лечения с помощью психоанализа, Гумберт постоянно боится утратить чувство высшего наслаждения, которое он получает от любви к нимфеткам, поэтому он вводит врачей в заблуждение относительно своей болезни, иронически высмеивает их.

Есть в психоанализе и иной способ лечения: врач ставит своей целью устранение симптомов болезни с помощью гипноза — «заставить пациента перенестись в то психическое состояние, в котором в первый раз появился симптом», т.е. восстановить в его эмоциональной памяти «травмирующую ситуацию», «воспроизвести этот патогенный момент с признаками сильного душевного волнения». В этом состоянии будет удален симптом, приведший когда-то к началу заболевания, и возвращение симптома будет уже невозможно (см. об этом 3. Фрейд, упом. работа, с. 19, 58).

Образованный Гумберт, мечтавший в юношеские годы стать психиатром, знаком и с этим методом: «Иной опытный психиатр, который сейчас изучает мой труд (дневник) — и которого д-р Гумберт успел погрузить, надеюсь, в состояние кроличьего гипноза — несомненно очень хотел бы, чтобы рассказчик повез свою Лолиту на берег моря и там бы нашел по крайней мере «гратификацию» данного позыва, а именно избавление от «подсознательного» наваждения незавершенного детского романа с изначальной маленькой мисс Ли» (Аннабеллой) (с. 150 романа). Читателю, не знающему основ фрейдизма, невдомек, что это ироническое высказывание больного Гумберта относится к одному из методов лечения психоаналитическим способом с применением гипноза, и больной заранее предупреждает, что он будет «сопротивляться» этому лечению во избежание утраты нимфеточного наслаждения.

Итак, из анализа клинической картины следует, что Гумберт хочет лечиться, но усиленно сопротивляется. Поэтому он является очень трудным больным для исцеления. Такова вкратце клиническая картина болезни Гумберта с точки зрения психоанализа.

У Владимира Набокова болезнь Гумберта дана в художественных образах и в постоянно меняющихся тонах красок. Однако без знаний основ психоанализа трудно понять язык, а также идею романа, и большинство читателей увлекаются эротическими сценами, пропуская без внимания психоаналитические опусы. Есть много западных литературных произведений и кинофильмов, в которых герои страдают болезненными симптомами, носящими разрушительный характер, в то время как эти симптомы болезни на самом деле устранимы психотерапевтическим способом. Любовь, например, как чувство плотское, очень сложное. Она может быть вполне органичной, нормальной, естественно, не без переживаний, заложенных в психике человека, а в некоторых случаях встречаются люди, у которых зародилась «навязчивая идея любви». Такая болезненная любовь, как правило, превращается в разрушительную силу. Это относится и к ревности. Ревность может быть естественной, ради сохранения отношений влюбленных, а может носить патологический характер и превратиться также в разрушительную силу. В нашей Большой медицинской энциклопедии я, к сожалению, не нашел «навязчивых состояний» (фобий) «любви» и «ревности». А ведь симптомы патологической любви и патологической ревности психотерапевтическим способом могут быть устранены. И людям следует знать об этом.

В статье делаются постоянные сноски с указанием страниц романа, чтобы читатель убедился, что автор романа пытался помочь «гумбертам» разобраться в своем заболевании, набраться мужества и терпения в деле своего лечения и избавить лолит от растления и вообще предостеречь некоторых людей от трагедий, следствием которых являются в данном случае сексуальные недуги.

Я разговаривал о романе со многими людьми, среди которых были инженеры, историки, юристы, литераторы, артисты, даже с одним известным театральным режиссером и педагогом театрального института, но все они считали, что «Лолита» — прекрасный роман о любви двенадцатилетней девочки (нимфетки) к взрослому тридцатисемилетнему мужчине. При этом исходили из пушкинского принципа — «любви все возрасты покорны». К сожалению, подобные оценки романа происходят от нашего незнания хотя бы элементарных основ психоанализа. В советской литературе, начиная с 1936 года, когда поделили науку, культуру и литературу на советскую и буржуазную, в положительном плане запрещено было ссылаться на работы Зигмунда Фрейда в области психоанализа, разрешались мнения только в виде критики его учения. При критике фрейдизма ученые даже не ссылались часто на его конкретные работы с указанием страниц и т.д., искажали его научные взгляды на психиатрию. Я помню, в учебнике по Теории государства и права был отмечен жирным шрифтом подзаголовок к одной из глав: «Фрейдистские концепции права», хотя Зигмунд Фрейд никогда о праве не писал, о чем я узнал позднее из его работ. Вот тогда-то я впервые из любопытства отправился в Публичную библиотеку на Фонтанке, где ознакомившись с каталогом, стал читать в микрофильмах работы Зигмунда Фрейда (микрофильм представляет собой отснятую фотопленку произведения). Студентам медицинских институтов, а также студентам юридического, философского факультетов университета достаточно было предъявить студенческий билет. Другие студенты были лишены такой возможности пользоваться работами Зигмунда Фрейда. Запрет на пользование работами Зигмунда Фрейда привел к тому, что несколько поколений наших граждан не были знакомы с психоанализом, как методом исследования психических процессов и методом лечения неврозов, а также с психоанализом, как философским направлением.

В предисловии к роману откровенно сказано: «Как описание клинического случая, «Лолите», несомненно, суждено стать одним из классических произведений психиатрической литературы, и можно поручиться, что через десять лет термин «нимфетки» будет в словарях и

газетах».

По языку писателя видно, а язык человека всегда индивидуален, что предисловие написано не доктором философии Джоном Рэйем, а самим автором романа Владимиром Набоковым. В доказательство этого сам

Владимир Набоков «О книге, озаглавленной «Лолита» (Послесловие к американскому изданию 1958 года), писал: «После моего выступления в роли приятного во всех отношениях Джона Рэя — того персонажа в «Лолите», который пишет к ней «предисловие» — любой предложенный от моего имени комментарий, может показаться читателю — может даже показаться и мне самому — подражанием Владимиру Набокову, разбирающему свою книгу» (с. 289 романа). Роман создан с просветительской целью, он стал прекрасной художественной рекламой в области психотерапии.

Теперь кажется все, или почти все, сказано о болезни Гумберта. А дальше нам вместе с читателем необходимо проследить за разрушительными силами этой болезни.

ЧАСТЬ II

Гумберт, поселившись в доме госпожи Гейз, ведет дневник своих наблюдений за Лолитой. Тайно изучает кожу ее обнаженных частей тела, ее походку, характерную для двенадцатилетних девочек. Он понимает, что писать дневник — это безумие, но «пронзительное удовольствие», считает Гумберт, одерживает верх, и он ежедневно ведет записи своих наблюдений за Лолитой. Это еще больше разжигало его страсть. Гумберт говорит, что его «мутило от вожделений». «Боюсь, опять заболею нервным расстройством, если останусь жить в этом доме, под постоянным напором невыносимого соблазна»» (с. 34 романа). Его тревожат сны: «Иногда я во сне покушаюсь на убийство» (с. 37 романа). Сон Гумберта не случаен. Он хочет устранить мать Лолиты (психотерапевты считают, что сновидение является продуктом психической деятельности самого человека, видящего сон). Когда Лолита уехала на летние каникулы, Гумберт для удовлетворения своих сексуальных влечений ищет в шкафу Лолиты ее нижнее белье. «Особенно запомнилась, -пишет он в дневнике, — одна розовая ткань, потертая, дырявая, слегка пахнувшая чем-то едким вдоль шва. В нее-то я запеленал огромное, напряженное сердце Гумберта» (с. 55 романа). В одном месте дневника Гумберт пишет, что он «выспался с носочком Лолиты». В психиатрии это называется фетишизмом.

Гумберт решил жениться на матери Лолиты: «Мне бы удалось всласть прижаться к ней (Лолите) раза три в день — каждый день. Испарились бы все мои заботы. Я стал бы здоровым человеком» (с. 59 романа). Он мысленно видел себя дающим сильное снотворное средство и матери и дочери одновременно, для того, чтобы ласкать вторую всю ночь «Так Гумберт Выворотень грезил и волхвовал», — говорит о себе автор дневника, и продолжал развивать свои идеи овладения Лолитой: «Заставлю большую Гейзиху позволить мне общаться с маленькой, пригрозив бедной обожающей меня даме, что брошу ее коли она запретит мне играть с моей законной падчерицей» (с. 60 романа). Автор произведения не только с иронией, но и с чувством неприязни относится к своему герою.

Гумберт боялся конфуза от недостатка чувств к Шарлотте Гейз. «Снова и снова изворотливый Гумберт вызывал подобие Шарлотты, каким оно виделось в замочную скважину мужского воображения. Тело у нее было холеное и стройное, с этим никто не спорил, и пожалуй я мог подпереться мыслью, что она как бы старшая сестра Лолиты — если только мне не представлялись чересчур реально ее тяжелые бедра, округлые колени, роскошная грудь, грубоватая розовая кожа шеи («грубоватая» по сравнению с шелком и медом) и все остальные черты того плачевного и скучного, именуемого: «красивая женщина» (с. 61 романа). Мы видим, взгляд на женскую красоту Гумберта деформирован по причине нимфеточной болезни. Красивая женщина для него — «плачевное и скучное понятие». Идеалом красоты для него является «нимфетка». Развивая навязчивую идею овладения Лолитой, Гумберт продолжал: «Мы выпивали что-нибудь — виски или джину, и это помогало мне воображать дочку, пока я ласкал мать» (с. 64 романа). Сексуальная неудовлетворенность приводила к углублению его невротического заболевания. После такой ночи «любви», за утренним кофе «лицо Гумберта подергивалось от невралгии» (с. 65 романа).

Мать Лолиты мечтала «после летнего лагеря отправить дочь в хороший пансионат со строгой дисциплиной и солидной программой религиозного образования. А затем — Бердслей Колледж» (с. 71 романа). Мы видим, что Лолиту ждало довольно хорошее будущее, если бы не сексуальный маньяк Гумберт, растливший, оставивший ее полной сиротой, без дома и без средств существования. Брак семнадцатилетней Лолиты с электриком Диком вряд ли для нее, в прошлом из средне-обеспеченной американской семьи, мог быть счастливым.

Уже чуть ли не с первых дней появления Гумберта в доме Шарлотты Гейз Гумберт думает о ее физическом устранении. Оставшись наедине, он погружается в грустно-садистские мысли: «Будь Шарлотта Валерией (первая жена Гумберта), я бы знал как в данном случае действовать — да, «действовать» как раз подходящее слово: в доброе старое время мне достаточно было начать выворачивать толстой Валерии хрупкую кисть (ту, которую она повредила при падении с велосипеда) для того, чтобы она мгновенно изменила свое мнение, но в отношении Шарлотты все это было немыслимо — хладнокровная американская Шарлотта наводила на меня страх» (с. 71 романа).

Во время купания в озере в сознании Гумберта рождается идея убийства своей жены Шарлотты. «Я знал, что мне только нужно слегка отстать, набрать побольше воздуху в легкие, затем схватить ее за щиколотку и стремглав нырнуть под воду с пленным трупом». Однако «законопослушный» Гумберт отказывается от преступного намерения. «Пройди я все-таки через это испытание, ее призрак преследовал бы меня всю жизнь» (см. об этом с. 72-75 романа). Но читатель видит из дальнейшего содержания романа, Шарлотта все же гибнет по вине Гумберта.

Идея овладеть Лолитой стала для Гумберта навязчивой. У него уже не было других помыслов и занятий, он перестал работать. Жизнь Шарлотты и ее дочери Лолиты, как и их здоровье, были уже в опасности.

Ожидая Лолиту из летнего лагеря, Гумберт стал испытывать на своей жене снотворные таблетки. «Мне нужна уверенность, что когда моя прелестная девочка вернется, у меня будет возможность в ту же ночь, и потом ночь за ночью, покуда не отнимет ее у меня «Св. Алгебра» (так иронически назвал Гумберт пансионат, куда должна была отправиться учиться Лолита) усыплять два живых существа так основательно, чтобы никакой звук и никакое прикосновение не могли перебить их сон. В течение июля я производил опыты с разными снотворными средствами, испытывая их на Шарлотте, большой любительнице пилюль. Последняя доза, которую я ей дал (она думала, что это слабый препарат брома для умащения нервов) свалила ее на целых четыре часа. Я запускал радио во всю его силу. Направлял ей в лицо ярчайший луч фаллической формы фонарика. Толкал, тер, щипал, тыкал — и ничто не нарушало ритма ее спокойного и мощного дыханья. Однако от такой простой вещи, как поцелуй в ключицу, она проснулась тотчас, свежая и хваткая, как осьминог (я еле спасся). Значит не годится, подумал я; следует достать нечто еще более надежное» (с. 82 романа).

Обманув доктора, Гумберт получил новый медицинский препарат, «предназначавшийся не для неврастеников, которых можно успокоить и глотком воды, если взяться умеючи, а только для великих бессонных художников, которым необходимо умереть на несколько часов, чтобы жить в веках. Я люблю дурачить докторов» (с. 82 романа).

Сколько здесь юмора у автора романа даже в момент окончательной трагической развязки, которая вот-вот наступит для Шарлотты, а затем и для ее дочери. Набоков дает описание событий в веселом тоне, чтобы процесс познания сексуального недуга не был бы утомительно скучным для читателя, не превратился бы «в снотворное», как некогда многие наши неврастеники, страдающие бессонницей, читали на ночь «Историю КПСС» или «Капитал» К. Маркса. Некоторым, чтобы заснуть, хватало одной страницы. Однако мало кто предполагал, какой вред здоровью и обществу нанесут марксовы «пилюли». Но не стоит отвлекаться от анализа этого необычного по своей природе и идейному содержанию литературного произведения.

Болезнь Гумберта не безобидна. Агрессия и помыслы к растлению направлены только на малолетних. В скобках замечу, что наш Уголовный кодекс к малолетним относит всех до четырнадцатилетнего возраста. Согласно части третьей пункта «в» статьи 131 Уголовного Кодекса Российской Федерации изнасилование потерпевшей заведомо не достигшей четырнадцатилетнего возраста, — наказывается лишением свободы на срок от восьми до пятнадцати лет.

Если виновный привел женщину любого возраста в беспомощное состояние (подсыпал большую дозу снотворного или наркотика в еду или

вино для достижения своей цели, то такие действия квалифицируются как изнасилование. К беспомощному состоянию суд может отнести и малолетний возраст. Такой же подход к оценке и наказанию по делам сексуального характера и в других цивилизованных странах.

С пилюлями сильного снотворного, в прекрасном расположении духа Гумберт отправился домой. Дома застал жену Шарлотту с искаженным от злобы лицом. Оказалось, она прочла его дневник. Шарлотта лихорадочно писала письма. Гумберт понимал, что содержанием писем являлось то открытие, которое сделала для себя его жена. Она вышла из дома. В спальне, из-под подушки Гумберт извлек спрятанный женой дневник. В это время зазвонил телефон. Гумберту сообщили, что его жена попала под автомобиль. Он выбежал из дома. На месте, где произошла трагическая катастрофа, которая так или иначе должна была произойти, лежал искалеченный труп Шарлотты, которую переехал, а затем протащил несколько футов автомобиль, когда она бежала через дорогу, чтобы опустить письма в почтовый ящик, находившийся на углу улицы. Эти письма подняла и передала Гумберту девочка. Сразу в своем кармане он превратил их в клочья.

Гумберт уговорил друзей Шарлотты не извещать Лолиту, находившуюся в летнем лагере, о гибели ее матери,что после похорон он как отец сам обо всем ей расскажет и увезет в какое-нибудь веселое путешествие

После этого трагического события Гумберт радостно рассуждал: «У меня было всего лишь одно на уме и в крови, а именно сознание, что всего через несколько часов тепленькая, русая, и вся, вся моя, Лолита в моих объятиях будет проливать слезы, а я стану их осушать поцелуями скорее, чем ее глаза будут ими наполняться» (с. 86 романа).

Гумберт признает, что он «смутно различал собственный гнусный вклад в гибель Шарлотты». А дальше, малолетняя Лолита осталась без защиты родителей, сиротой. Растлитель с болезненным сексуальным воображением, с использованием сильнодействующего снотворного соблазнил двенадцатилетнюю девочку. Правда, он в дневнике пишет, что она уже не была девственницей, и даже сама соблазнила его. Но не следует забывать, что дневник — это проект защитительной речи Гумберта в суде присяжных. Как и всякий такого рода преступник, Гумберт пытается растворить свою вину в виновном поведении самой жертвы преступления. И как следствие этого Гумберт говорит: «Наконец, сексуалист во мне (огромное и безумное чудовище) ничего бы не имел против наличия некоторой порочности в своей жертве» (с.111 романа). Мы не знаем показаний Лолиты о ее совращении отчимом. Прощай мечты покойной мамы о прекрасной школе-интернате, колледже и т.д. Она оказалась в цепких лапах похотливого Гумберта, а затем — сексуального маньяка драматурга Куильти.

На страницах романа вы, читатель, не найдете любви Лолиты к отчиму Гумберту. Когда Гумберт, наконец, отыскал сбежавшую от него Лолиту, она уже замужняя, беременная, призналась ему, что никогда его не любила, поэтому убежала от него с таким же маньяком — любителем нимфеток.

Гумберт понимает преступность своего замысла, но остановиться уже не в силах. Он мысленно рассуждает: «… Через несколько минут — скажем

двадцать, скажем, полчаса, я отопру дверь номера 342 и найду мою нимфетку, мою красу и невесту, в темнице хрустального сна. Присяжные! Если бы мой восторг мог звучать, он бы наполнил эту буржуазную гостиницу оглушительным ревом. И единственное, о чем жалею сегодня, это что я не оставил у швейцара ключ 342-ой и не покинул в ту же ночь город, страну, материк, полушарие и весь земной шар… Ведь все-таки Лолите было только двенадцать лет, и какие бы я поправки ни делал на среду и эпоху (даже принимая во внимание разнузданность американских детей школьного возраста), мне казалось, что развратные игры между этими резвыми подростками происходят все-таки позже, да и в другой обстановке» (с. 110 романа). Однако страх перед наказанием не останавливает Гумберта, сексуальную страсть разум уже не в силах перебороть. «Она моя, моя, ключ в кулаке, кулак в кармане, она моя! Путем заклинаний и вычислений, которым я посвятил столько бессонниц, я постепенно убрал всю лишнюю муть и, накладывая слой за слоем прозрачные краски, довел их до законченной картины. На этой картине она являлась мне обнаженной — ничего на ней не было, кроме одного носочка, да браслета с брелоками; «она лежала, раскинувшись там, где ее свалило мое волшебное снадобье (снотворное)» (с. 111 романа).

После совершения полового акта с Лолитой Гумберт вспоминает о своем состоянии: «Было уже около десяти утра. Угомонилась страсть, и ужасное сознание беды опустилось на меня… будничной реальностью тусклого, невралгического дня, от которого ныло в висках» (с. 123 романа)… «Там, в холле, сидела она, глубоко ушедшая в кроваво-красное кожаное кресло» — продолжал он свои мрачные мысли кающегося преступника. «Оно было очень своеобразное, это ощущение: томительная, мерзкая стесненность — словно я сидел рядом с маленькой тенью кого-то, убитого мной» (с. 125 романа). После совершения преступления Гумберта все время что-то тревожит и беспокоит: шум дверцы лифта, работа клозета в соседнем номере, шум автомашины. Даже природу и города видит уродливыми: «За окном была сырая черная ночь кислой ново-английской весны» (с. 187 романа); «мы покинем этот пересохший, воспаленный, свербящий город» (с. 224 романа). Гумберт всех окружающих людей ненавидит. Как преступник, он предполагает, что каждый может вдруг узнать тайну его отношений с малолетней Лолитой. Язык ученого Гумберта со временем становится вульгарным, в лексиконе появляются слова, характерные для людей преступного мира. Идет активный процесс разложения его личности: «Моим проводником в госпиталь была маленькая старушка, вроде портативной ведьмы», «Неулыбающейся блондинке-секретарше, паршивой суке, я сказал, что моей дочери «в общем, шестнадцать», «В какой-то момент я здорово нагрубил очень молоденькой и очень наглой сестре с гипертрофией зада и агатовыми глазами», «Тут опять вбежала обычным своим аллюром спелая молодая шлюха, воняя мочой и чесноком» — характеризует он медсестру, «Чета идиотских зеленых попугайчиков, занимавшая клетку в приемной» (с.

221, 224 романа). В своем дневнике, готовясь к речи, Гумберт писал:

«Девственно-холодные госпожи присяжные! … Это она меня совратила» (с. 118 романа). Владимир Набоков дает читателю только дневник, без ремарок, но из этого дневника мы видим оценку потерпевшей Лолиты тех действий, которые совершил Гумберт. Лолита называет Гумберта «кретином», «гадиной». «Я была свеженькой маргариткой, и смотри, что ты сделал со мной. Я, собственно, должна была бы вызвать полицию и сказать им, что ты меня изнасиловал. Ах ты, грязный, грязный старик!» … «Она стала жаловаться, втягивая с шипением воздух, что у нее «там внутри все болит», что она не может сидеть, что я разворотил в ней что-то» (с. 126 романа). Стало быть, имело место изнасилование.

Во второй части романа, состоящей в основном из путешествий по США, автор повествует о том, как Гумберт развращал Лолиту и физически и нравственно. Чтобы Лолита была податлива к любви, Гумберт делал ей маленькие подарки, потом стал давать деньги. Затем пошел еще дальше: стал истолковывать по-своему книжки о девочках, о воспитании. Он ей приводил цитаты из подобранной для этой цели книжки: «Нормальная девочка обычно прилагает все усилия к тому, чтобы понравиться отцу. Она в нем чувствует предтечу желанного, неуловимого мужчины. Мудрая мать (а твоя бедная мать стала бы мудрой, если бы осталась в живых) поощряет общение между отцом и дочерью, ибо понимает, что девочка выводит свою мечту об ухаживании и замужестве из общения с отцом… Среди сицилийцев половые сношения между отцом и дочерью принимаются, как нечто естественное, и на девочку, участвующую в этих сношениях, не глядит с порицанием социальный строй, к которому она принадлежит» (с. 133 романа). «И наконец, — продолжал Гумберт, — давай посмотрим, что получится, если ты, малолеточка, обвиненная в совращении взрослого под кровом добропорядочной гостиницы, обратилась бы в полицию с жалобой на то, что я тебя умыкнул и изнасиловал. Предположим, что тебе поверят. Малолетняя, позволившая совершеннолетнему познать ее телесно, подвергает свою жертву обвинению в «формальном изнасиловании» или в «содомском грехе второй степени», в зависимости от метода; и максимальная за это кара -десять лет заключения… Но что тогда происходит с тобой, моя сиротка?.. Ты попадаешь под опеку Департамента Общественного Призрения… Пока я буду томиться за решеткой, тебе, счастливому ребенку, предложен будет выбор между несколькими обиталищами, в общем довольно между собой схожими: дисциплинарную школу, исправительное заведение, приют для беспризорных подростков, или одно из тех превосходных убежищ для несовершеннолетних правонарушителей, где девочки вяжут всякие вещи и распевают гимны, и получают оладьи на прогорклом сале по воскресеньям»… «Не находишь ли, что при данных обстоятельствах, Долорес Гейз должна оставаться верной своему старому папану? … Мне удалось установить, как основу то, что и тайну и вину мы должны с ней делить» (с. 134 романа). Продолжая свои рассуждения, Гумберт говорит:

«Пустив в ход географию Соединенных Штатов, я часами старался создать в угоду ей впечатление, что мы живем «полной жизнью», что катимся по

направлению к некоему необыкновенному удовольствию» (с. 135 романа). Так они путешествовали целый год. Дальше описывается неуклюжесть и абсурдность путешествия тридцатисемилетнего Гумберта с двенадцатилетней любовницей.

В дневнике Гумберт хвастливо-цинично признается: «Благодаря, может быть, ежедневной любовной зарядке, она излучала, несмотря на очень детскую наружность, неизъяснимо томное свечение, приводившее гаражистов, отдельных рассыльных, туристов, хамов в роскошных машинах в состояние припадочной похотливости» (с. 142 романа), т.е. Лолита стала двенадцатилетней женщиной.

Ей хотелось встречаться со сверстниками, но ревнивый Гумберт не отпускал ее ни на шаг. Ему доставляло огромное удовольствие останавливаться у школ, наблюдать как девочки выходят из школы. Она осыпала Гумберта грубой бранью за требование ласкать его, «пока синеглазые брюнеточки в синих трусиках, рыженькие в зеленых курточках без рукавов, и мальчишеского вида дымчатые блондиночки в полинявших бумажных штанах проходили мимо в сиянии солнца» (с. 144 романа). Гумберт не давал утром кофе в постель Лолите, пока та не исполняла его утренние «обязанности» (с. 148 романа). Он становится все циничнее и раздражительнее. Гумберт делает недвусмысленный намек, что был по отношению к Лолите дрессировщиком «растерянно-скорчившегося животного». «Какие черные звезды разрываются в сердце у дрессировщика», когда он молодого зверя обязывает выполнить свои приказания (с. 152 романа). Гумберт уже не может сдержать потока своего цинизма: «Мне удалось заставить ее оказать мне столько сладких услуг — их перечень привел бы в величайшее изумление педагога-теоретика» (с. 156 романа). Он признается, что по истечении года с ним жизни каждую ночь Лолита всхлипывала, когда полагала, что он спит (с. 158 романа). Когда Гумберт стал испытывать денежные затруднения, он снял небольшую квартирку, устроил Лолиту в гимназию. Гумберт сразу предугадал удовольствие, которое получит, рассматривая с постели в своем кабинете при помощи мощного бинокля статистически неизбежный процент нимфеток среди девочек, играющих вокруг Долли (Лолиты) во время большой перемены (с. 161 романа).

Он выплачивал недельное жалование Лолите, при условии, что она будет исполнять трижды в сутки основные свои обязанности (с. 165 романа). «Я считал себя вправе нежно потребовать от нее добавочного поцелуя или даже целого ассортимента сверхурочных ласк, когда знал, что она особенно облюбовала то или иное из удовольствий, свойственных ее возрасту. С ней бывало, однако, не легко. Уж больно апатично зарабатывала она свои три копейки (а потом три пятака) в день, а в иных случаях умела жестоко торговаться, когда было в ее власти отказать мне в некоторых особого рода разрушающих жизнь,странных, медлительных, райских отравах, без которых я не мог прожить больше нескольких дней сряду и которые, ввиду коренной сущности несказанной истомы, я не мог добыть силой. Хорошо учитывая магию и могущество своего мягкого рта, она ухитрилась — за один учебный год! Увеличить премию за эту определенную услугу до трех и даже четырех долларов!» (с. 165-166 романа). Из этого циничного откровения можно легко прийти к выводу, что действия сексуального характера в отношении малолетней Лолиты совершались во всех угодных изощренному Гумберту формах. Он называл Лолиту «избалованной девочкой-рабыней» (с. 170 романа). Деньги, заработанные ею за услуги сексуального характера, Гумберт затем находил у Лолиты и забирал себе, после чего она обвиняла его в воровстве. «Больше всего я боялся не того, что она меня разорит, а того, что она наберет достаточно денег, чтобы убежать», — говорит Гумберт (с. 166 романа). Даже во время болезни Лолиты садист Гумберт не мог сдержать своих сексуальных влечений к ней: «Сначала у нее была высокая температура, и я не мог отказаться от зноя нежданных наслаждений, но по правде сказать, очень вялая девочка постанывала, кашляла и тряслась от озноба в моих настойчивых объятиях» (с. 180 романа). Так же и в другом случае ее болезни. Гумберт решил, что Лолита притворяется, чтобы избежать его ласк. У нее была температура 40,2 градуса. «Я знал, что у истеричных нимфеток температура поднимается до фантастических градусов, — даже выше той точки, при которой обыкновенные люди умирают» (с. 220 романа). Ревность Гумберта к школьным приятелям Лолиты привела к тому, что она была вынуждена оставить школу и опять отправиться в путешествие с Гумбертом. Из чувства ревности он даже запрещал ей посещение публичных туалетов.

Лолита, воспользовавшись своей болезнью, сбежала из госпиталя, но оказалась в цепких лапах развратника драматурга Куильти. В госпитале Гумберту сказали, что ее увез на черном Кадиллаке ее дядя. Гумберта это страшно потрясло. «Одна простая мысль стояла как бы нагишом передо мной: главное — остаться на воле. Соверши я любой опрометчивый шаг, — и мне пришлось бы объяснять все подробности своей преступной жизни. Поэтому я притворился одуревшим от запоя», — объяснял Гумберт свое состояние (с. 227 романа).

«Я был бы плутом, кабы сказал, что потрясение, которое я испытал, потеряв Лолиту, навсегда меня излечило от страсти к малолетним девочкам. Лолиту я теперь полюбил другой любовью, это правда, — но проклятая природа моя от этого не может измениться. На площадках для игр, на морских и озерных побережьях, мой угрюмый, воровской взгляд искал поневоле, не мелькнут ли голые ноги нимфетки, или другие заветные приметы лолитиных прислужниц и наперсниц с букетами роз», — откровенно признавался Гумберт в невозможности и нежелании изменить в корне свои эротические влечения (с. 237-238 романа). Еще до бегства от него Лолиты, Гумберт в рассуждениях иногда «переходил в течение дня от одного полюса сумасшествия к другому — от мысли, что Лолите скоро исполнится четырнадцать, и ему придется тем или иным способом отделаться от

трудного подростка, чье волшебное нимфетство к тому времени испарится, -к мысли, что при некотором прилежании и везении, может быть удастся в недалеком будущем заставить ее произвести изящнейшую нимфетку с моей кровью в жилах, Лолиту Вторую», — и стал считать, сколько ему будет лет к тому времени, когда Лолите Второй будет девять (с. 156 романа).

Мысленно обращаясь к присяжным, Гумберт, не без некоторой иронии и с присущим ему чувством цинизма, как бы произносит свою защитительную речь: «Господа присяжные, милостивые государи и столь же милостивые государыни! Большинство обвиняемых в проступках против нравственности (он не называет растление малолетних преступлением), которые тоскливо жаждут хоть каких-нибудь трепетных, сладко стонущих, физических, но не непременно соитием ограниченных отношений с девочкой-подростком — это все безвредные, никчемные, пассивные, робкие чужаки, лишь одного просящие у общества — а именно, чтобы оно им позволило следовать совершенно в общем невинным, аберративным, как говорится, склонностям и предаваться частным образом маленьким, приятно жгучим и неприятно влажным актам полового извращения без того, чтобы полиция или соседи грубо набрасывались на них. Мы не половые изверги! Мы не насилуем, как это делают бравые солдаты. Мы несчастные, смирные, хорошо воспитанные люди с собачьими глазами, которые достаточно приспособились, чтобы сдерживать свои порывы в присутствии взрослых, но готовы отдать много, много лет жизни за одну возможность прикоснуться к нимфетке. Подчеркиваю — мы ни в каком смысле не человекоубийцы. Поэты не убивают. (Он вспомнил во время монолога вторую свою жертву — жену Шарлотту, погибшую по его вине). О, моя бедная Шарлотта, не смотри на меня с ненавистью из твоего вечного рая посреди вечной алхимической смеси асфальта, резины, металла и камня» (с. 76 романа).

Гумберт говорит, что боялся пустоты, которая образовалась в результате бегства от него Лолиты. Одиночество его разжигало, полагал что внезапное безумие могло «поддаться случайному соблазну при встрече в каком-нибудь проулке с возвращающейся домой школьницей» »(с. 238 романа), т.е. Гумберт понимал, что он в его состоянии может стать агрессивным насильником в отношении малолетних девочек.

Сублимированный Гумберт, как он назвал себя на страницах дневника, в качестве «эрзаца» нимфетки нашел Риту, которая была вдвое старше Лолиты и на десять лет моложе Гумберта. Она весила всего сто пять фунтов. «Чувствительность мою она только очень слегка бередила, но я все-таки решил сделать пробу… Такая она была добренькая, эта Рита, такая компанейская, что из чистого сострадания могла бы отдаться любому патетическому олицетворению природы — старому сломанному дереву или овдовевшему дикообразу. Когда мы познакомились, с ней недавно развелся третий ее муж…, а еще недавнее ее покинул седьмой по счету официальный любовник… Ее брат, политикан с лицом как вымя, носивший подтяжки и крашеный от руки галстук, был мэром и душой города Грейнбол» (с. 238-239

романа). Гумберт считал, что по умственным достоинствам Шарлотта по сравнению с ней была Гегель. Он объяснил Рите, что хочет отыскать сбежавшую возлюбленную и угробить ее кота. Гумберт разъезжал с Ритой в поисках Лолиты в течение двух с лишним лет. Рита в некоторых чертах напоминала Гумберту нимфетку. «До странности детская вогнутость ее спины, рисовая кожа, медленные, томные, голубиные поцелуи, — все это оберегало меня от беды… от смирительной рубашки» (с. 239 романа). Через некоторое время после их знакомства Рита угодила в тюрьму за кражу, но Гумберту удалось ее выдворить оттуда.

Процесс не только физического, но и нравственного разложения Гумберта под влиянием нимфеточного заболевания продолжается. Став сам преступником, он тянется к тем, кто также потенциально склонен к совершению преступлений.

Бывают минуты, когда Гумберт раскаивается в своих грехах. Он вспомнил, что года два назад обратился со своими пороками к умному духовнику. «Увы, мне не удалось, — признается Гумберт, — вознестись над тем простым человеческим фактом, что какое бы духовное утешение я ни снискал, какая бы литофаническая вечность ни была мне уготована, ничто не могло бы заставить мою Лолиту забыть все то дикое, грязное, к чему мое вожделение принудело ее…, что поведение маньяка, лишившего детства северо-американскую малолетнюю девочку, Долорес Гейз, не имеет ни цены, ни веса в разрезе вечности» (с. 262-263 романа)… «Я часто замечал, что живя, как мы с ней жили, в обособленном мире зла, мы испытывали странное стеснение, когда я пытался заговорить с ней о чем-нибудь отвлеченном (о чем могли бы говорить она и старший друг, она и родитель, она и нормальный возлюбленный, я и Аннабель, Лолита и сублимированный, вылизанный, анализированный, обожествленный Гарольд Гейз), об искусстве, о поэзии, о точечках на форели Гопкинса или бритой голове Бодлера, о боге и Шекспире, о любом настоящем предмете… «Я был пятиногим чудовищем» (с. 264 романа). «Моя шаблонная Лолита за время нашего с ней неслыханного, безнравственного сожительства постепенно пришла к тому, что даже самая несчастная семейная жизнь предпочтительна пародии кровосмесительства — а лучше этого в конечном счете я ничего и не мог дать моей бездомной девочке» (с. 266-267 романа). Он был, как «корка засохшей грязи, приставшей к ее детству» (с. 252 романа).

Опять нам автор романа напоминает, что ни обращение к религии, ни собственное нравственное осуждение своих вожделений к нимфеткам, ни попытка перенесения болезненных сексуальных влечений на последнюю женщину Гумберта Риту, являвшуюся для него «эрзацем» нимфетки, ни страх наказания за преступление — ничто не может остановить Гумберта от тягостно-приятных, губительных влечений к малолетним девочкам.

Гумберт неожиданно получил письмо от Лолиты. В письме она сообщала, что вышла замуж, ждет ребенка, что она сходит с ума оттого, что не на что разделаться с долгами. Мужа зовут Дик, он механик, ему обещана

служба на Аляске, но домашний адрес свой она не дала, все еще боялась безумия Гумберта, просила продать ее старые вещи и дать ей хотя бы немного денег.

Гумберт навсегда расстался с Ритой и опять ринулся в путь в поисках Лолиты. Ему удалось, наконец, ее найти. Около трех лет прошло с тех пор, как она сбежала от него.

«Выросла на два дюйма. Очки в розовой оправе. По-новому зачесанные волосы, новые уши… Она была откровенно и неимоверно брюхата. Лицо ее как будто уменьшилось, побледнели веснушки, впали щеки; обнаженные руки и голени утратили весь свой загар, так что стали заметны на них волоски… Она была похожа на рыжеватую Венеру Боттичелли — тот же мягкий нос, та же дымчатая прелесть». Гумберт готов был пристрелить ее мужа Дика. Она пояснила, что ее муж ничего не знает об их истории, он думал, что она дочь Гумберта (с. 249-252 романа).

О своем любовнике, с которым сбежала, она сказала, что тот был весельчак и что он катался со смеху, когда она ему призналась в ее отношениях с Гумбертом. Она оказалась на его шикарном ранчо. Любовник драматург обещал повезти ее в сентябре в Голливуд — посмотреть, годится ли она для эпизодической роли в фильме, основанном на его пьесе. «Там, в ранчо, жизнь состояла в основном из пьянства и наркотиков. Он был совершенный монстр в половом отношении. У него там были девочки и мальчики, несколько взрослых мужчин и требовалось, чтобы они бог знает что проделывали бы вместе в голом виде во время киносъемки. Она отказалась и ее прогнали» (с. 256 романа). Потом она работала в маленьких пришоссейных ресторанах, встретила Дика (с. 258 романа). Лолита казалась Гумберту «безнадежно увядшей в семнадцать лет» (с. 257 романа). Он передал ей конверт, в котором было четыреста долларов и чек на три тысячи шестьсот долларов, пояснил, что это чистый доход от сдачи материнского дома, и что поверенный пришлет ей полный отчет о финансовом положении. Лолита подумала, что как и раньше за деньги она должна будет «переспать с ним в гостинице» (с. 258 романа). Расставшись навсегда с третьей своей жертвой — Лолитой, Гумберт отправился к замку драматурга Куильти, чтобы свести счеты за ее похищение.

Раскаявшийся Гумберт перевел все свое имущество на имя Лолиты. Он понимал, что приходит конец его жизни — сумбурно-развратной и болезненной. Так автор романа Владимир Набоков решил разделаться с двумя растлителями малолетних.

Наконец, Гумберт добрался до этого «замка ужаса» с огромной башней. Он вынул заряженный пистолет. «Сосредочьтесь, — сказал Гумберт -на мысли о Долли Гейз, которую вы похитили».

«Неправда!» — крикнул Куильти, — вы чушь порете. Я спас ее от извращенного негодяя… Я не отвечаю за чужие растления. Чушь какая! Эта увеселительная поездка была, признаюсь, глупой шуткой, но вы ведь получили девчонку обратно?.. А, кроме того, я ведь устроил ей великолепные каникулы. Она познакомилась в Техасе с замечательными людьми…» (с. 176 романа).

Клэр Куильти был убит. Гумберт говорит о своем состоянии после совершенного преступления: «Никакого облегчения я не испытывал, наоборот, меня тяготило еще более томительное бремя, чем то, от которого я надеялся избавиться…» «Вот это конец хитроумного спектакля, поставленного для меня Клэром Куильти», — подумал он (с. 282-283 романа).

Да, конец «хитроумного спектакля», в котором автор Владимир Набоков сыграл роль Гумберта; сыграл по канонам эпического театра — театра представления (или театра Бертольта Брехта), не сливаясь полностью с образом, критически, с чувством юмора, как бы наблюдая за Гумбертом со стороны во время своей игры. Для правдивости повествования Набоков использовал автобиографический литературный прием,позволивший слиться образу Гумберта с автором романа. Поэтому некоторые читатели, находясь под влиянием магического литературного приема, считают, что Гумберт и Набоков — одно и то же лицо. Но исполнитель роли Артуро Уи или Ричарда III — не есть сам Уи или Ричард III. Набоков, сыгравший роль Гумберта, не есть в жизни сам Гумберт.

Драматург Бертольт Брехт часто использовал в своих пьесах «сонги» (хоры и сольные песни). Сонги порою комментируют события, происходящие на сцене, способствуют критической оценке их зрителем. Набоков в сцене убийства драматурга Куильти ввел, в стихотворной форме своеобразный «сонг». В этом «сонге» — «приговор Куильти», — говорит Гумберт, но как показывает содержание стихов, — приговор и самому Гумберту:

«За то, что ты взял грешника врасплох…,

Когда нагим Адамом я стоял

Перед законом федеральным

И всеми жалящими звездами его —

За то, что ты воспользовался этим

Грехом моим, когда

Беспомощно линял я, влажный, нежный,

Надеясь на благую перемену,

Воображая брак в гористом штате,

И целый выводок Лолит…

За то, что ты воспользовался этой,

Основою невинности моей,

За то, что ты обманом отнял,

Возможность искупленья у меня;

За то, что взял ее

В том возрасте, когда мальчишки

Играют пушечкой своей…

За то, что ты украл

У покровителя ее…,

Наскучившую куклу взял,

И на кусочки растащив ее,

Прочь бросил голову. За это

За все, что сделал ты,

За все, чего не сделал я,

— Ты должен умереть!» (с. 278-279 романа).

Эта стихотворная форма, напоминающая «сонг», не является подражанием Бертольту Брехту, а служит для читателя как бы подсказкой к разгадке «хитроумного спектакля», — что он сыгран в романе по правилам эпического театра.

В послесловии к «Лолите» Владимир Набоков писал: «Роман состоит из чередования эротических сцен. Промежуточные же места должны представлять собой лишь смысловые швы, логические мостики простейшей конструкции, краткие параграфы, посвященные изложению и разъяснению, которые читатель вероятно пропустит». И дальше он продолжал: «Найдутся, я знаю, светлые личности, которые признают «Лолиту» книгой бессмысленной, потому что она непоучительна.» (с. 292-293 в послесловии к роману).

Потому и появилось желание написать эту статью в защиту Владимира Набокова, что многие читатели и критики пропустили без внимания «смысловые швы» романа и считают книгу не поучительной, а автора -человеком «с сексуальным изъяном». Но вернемся к роману.

После четвертой жертвы — убийства драматурга Куильти Владимир Набоков, сняв с себя изрядно надоевшую ему маску Гумберта, обращается уже не к суду присяжных, а к читателю: «Было воздушное трепетание сборных звуков, не умолкавших ни на минуту при восхождении своем к гранитной полке, на которой я стоял, вытирая мерзостный рот. И вдруг я понял, что все эти звуки принадлежат к одному роду, и что никаких других звуков, кроме них, не поднимается с улиц прозрачного городка. Читатель! Мелодия, которую я слышал, составлялась из звуков играющих детей, только из них, и столь хрустален был воздух, что в мреющем слиянии голосов, и величественных и миниатюрных, отрешенных и вместе с тем волшебно-близких, прямодушных и дивно загадочных, слух иногда различал, как бы высвободившийся, почти членораздельный взрыв светлого смеха, или бряк лапты или грохоток игрушечной тележки, но все находилось слишком далеко внизу, чтобы глаз мог заметить какое-либо движение на тонко вытравленных по меди улицах. Стоя на высоком скате, я не мог наслушаться этой музыкальной вибрации, этих вспышек отдельных возгласов на фоне ровного рокотания, и тогда-то мне стало ясно, что пронзительно-безнадежный ужас состоит не в том, что Лолиты нет рядом со мной, а в том, что ее голоса нет в этом хоре» (с. 285-286 романа). Этот монолог гуманиста Владимира Набокова, обращенный к читателям, говорит о том, что роман несет, в конечном итоге, глубоко нравственные задачи в целях оздоровления общества.

В послесловии к роману Владимир Набоков писал, что автобиографический прием помог ему слиться со своей моделью (см. послесловие к роману, с. 289). Поэтому автору романа приходится быть последовательным в избранном им литературном приеме. Он опять надел на себя маску Гумберта: «Итак, вот моя повесть… Когда я начал, пятьдесят шесть дней тому назад, писать «Лолиту», — сначала в лечебнице для психопатов, где проверяли мой рассудок, а затем в сей хорошо отопленной, хоть и порядком похожей на могилу, темнице, — я предполагал, что употреблю полностью мои записки на суде, чтобы спасти, не голову мою, конечно, а душу» (с. 286 романа).

В послесловии к роману автор Владимир Набоков дает некоторые пояснения. «Мною изобретенный Гумберт — иностранец и анархист; и я с ним расхожусь во многом — не только в вопросе нимфеток» (см. послесловие к роману, с. 294). В предисловии к роману, написанном Набоковым, он завуалировано признается, что на нем была маска. «Эта маска — сквозь которую как будто горят два гипнотических глаза — должна была остаться на месте согласно желанию ее носителя». Так был задуман и использован автобиографический литературный прием на протяжении всего романа. Там же в предисловии о Гумберте: автор иногда называет его «Гумберт Гумберт» (человек без имени) «Нет сомнения в том, что он отвратителен, что он низок, что он служит ярким примером нравственной проказы, что в нем соединены свирепость и игривость, которые может быть и свидетельствуют о глубочайшем страдании, но не придают привлекательности некоторым его излияниям. Его чудаковатость, конечно, тяжеловата… Он ненормален. Он не джентльмен». «Гумберт Гумберт умер в тюрьме, от закупорки сердечной аорты, за несколько дней до начала разбирательства своего дела». Так нам представил автор романа пятую жертву — жертву последствия нимфеточного заболевания. Если бы д-р Гумберт Гумберт внимательно прочел роман «Лолита», он бы иначе отнесся к своему лечению от «сексуального изъяна». Опять же в предисловии автор романа говорит: «Как художественное произведение, «Лолита» далеко выходит за пределы покаянной исповеди,… мы должны признать нравственное ее воздействие на серьезного читателя, ибо этот мучительный анализ единичного случая содержит в себе и общую мораль».

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Итак, настоящие исследования показали, что роман «Лолита» построен на описании клинического случая в художественных образах, имеет познавательное значение в области психиатрии. Роман призывает гумбертов всех мастей серьезно и упорно лечиться от своих сексуальных недугов. Это необходимо и для сохранения нравственности, здоровья, а порою и жизни лолит. И, во-вторых, нет никаких доказательств, что Владимир Набоков писал Гумберта с самого себя. Это не автопортрет. А потому публично высказанное в печати мнение оскорбительного характера писателя Владимира Дудинцева, а вслед за ним — и литературоведа Дмитрия Урнова в адрес писателя Владимира Набокова не имеет под собой фундамента. Это их мнение было опубликовано в 1988 году, т.е. 12 лет назад, и в угоду тогдашним коммунистическим идеологам авторам хотелось «потрогать зубенками шальные икры» великого русского писателя, писавшего на западе.

Список источников / References

1. Набоков В. В. (1990) «Лолита». Изд. «Перспектива». Ленинград.
2. Фрейд З. (1991). «Психоаналитические этюды». Минск, «Беларусь».

ПОСЛЕСЛОВИЕ К СТАТЬЕ В. А. КОРАБЛИНА

«ЗАЩИТА ВЛАДИМИРА НАБОКОВА»

Кильдеев Адель Ханяфиевич

Ленинградский государственный университет им. А.А. Жданова (1990)

Кандидат юридических наук

ORCID: 009-0001-2211-4944

Автор статьи «Защита Владимира Набокова» Владимир Александрович Кораблин (1933 – 2001) окончил юридический факультет Ленинградского государственного университета.

Работал следователем прокуратуры, более тридцати лет занимается адвокатской практикой. В молодые годы увлекался театром. Работал актером Воронежского театра юного зрителя, учился на режиссерском факультете в Ленинградском театральном институте.

Впервые прочел роман «Лолита» в «самиздате» в 1981 или 1982 году. Идея написания статьи в защиту Владимира Набокова возникла еще в 1988 году после выступления в «Литературной газете» писателя Владимира Дудинцева и литературоведа Дмитрия Урнова, писавших не столько о романе «Лолита», сколько о личности автора романа. Но полагал, что литературные критики сделают это лучше автора настоящей статьи. Однако со дня издания у нас в стране романа «Лолита» нет ни одного аналитического исследования этого очень непростого по содержанию литературного произведения.

Практическая работа в судах, а также некоторые познания в области театрального искусства и в психоанализе помогли проникнуть в глубь романа «Лолита», «прочитать его смысловые швы».

При анализе романа «Лолита» был использован метод работы по уголовным и гражданским делам. В доказательство своих доводов автор статьи часто делал ссылки на страницы романа «Лолита», и для сравнительного анализа клинической картины болезни Гумберта — на страницы работ З.Фрейда. При работе над уголовными и гражданскими делами юристы в тех же целях ссылаются на «листы дела». Роман «Лолита» представлял как бы уголовное дело. Защита писателя Владимира Набокова осуществлена по всем правилам судебной защиты: доводы в защиту приводились только из «материалов дела» (романа, предисловия и послесловия), никаких домыслов или толкований подтекста, дабы не пришлось вызывать «на суд» писателя, верящего в бессмертие, для выяснения подлинности или правильности его мыслей, изложенных в романе. Нет обращения к судьям. Это намеренно, потому что самые строгие и придирчивые судьи — читатели!

В статье бесспорно удалось доказать, что «Лолита» — сексопатологический роман, что образ Гумберта — это не автопортрет Набокова; писатель Набоков использовал в романе автобиографический прием, сам сыграл в «хитроумном спектакле» роль Гумберта по канонам эпического театра (театра представления). Это все вытекает из текста романа, предисловия и послесловия. Наконец, последнее: отношение писателя Набокова к психоанализу, основателем которого является знаменитый ученый З.Фрейд. В предисловии, написанном самим автором романа Владимиром Набоковым, сказано: «Пойди наш безумный мемуарист в то роковое лето 1947 года к компетентному психопатологу, никакой беды бы не случилось. Все это так, — но ведь тогда не было бы этой книги». Во-первых, это высказывание автора романа говорит о том, что он верит в исцеление методом психоанализа (в то время только что заболевшего тринадцатилетнего Гумберта легко можно было бы вылечить, если бы взялся за это «компетентный психопатолог»). Во-вторых, автор романа говорит, что не было бы клинического случая, «не было бы этой книги». Д-р Гумберт Гумберт — собирательный образ. Немало на нашей планете педофилов, наносящих огромный физический и нравственный вред человеческому обществу. Герой романа Гумберт вспомнил знакомого преподавателя гимназии Гастона, мужеложника, ласкаемого мальчиками: «Он контраст моему собственному случаю. Он необходим мне теперь для защиты» (с.165 романа), то есть Гумберт пытался оправдать себя хотя бы морально, что не один он страдает «сексуальным изъяном». Многих из них, вероятно, можно вылечить. Гумберта вылечить не удалось, так как он усиленно сопротивлялся лечению. Другие, быть может, прочитав роман «Лолита», найдут в себе мужество и начнут серьезно лечиться. Сам Набоков говорит в предисловии к роману: «Как описание клинического случая, «Лолите» несомненно суждено стать одним из классических произведений психиатрической литературы, и можно поручиться, что через десять лет термин «нимфетки» будет в словарях и газетах. Как художественное произведение, «Лолита» далеко выходит за пределы покаянной исповеди; но гораздо более важным, чем ее научное значение и художественная ценность, мы должны признать нравственное ее воздействие на серьезного читателя, ибо этот мучительный анализ единичного случая содержит в себе общую мораль».

В послесловии к роману «Лолита» Набоков говорит о своей ненависти ко всяким символам и аллегориям, основанной отчасти на старой его вражде к шаманству фрейдизма и отчасти на отвращении к обобщениям, придуманным литературными мифоманами и социологами. При этом приводит пример:

«Один, перелистав первую часть «Лолиты», определил ее тему так: «Старая Европа, развращающая молодую Америку», — между тем как другой увидел в книге «Молодую Америку, развращающую старую Европу» (см. в послесловии к роману, с. 292).

Серьезный, вдумчивый, педантичный Набоков, находясь в своей творческой мастерской среди «неподошедших конечностей и недоделанных торсов», в своих рассуждениях считал «шаманством» любой дилетантизм, в том числе и в области литературной критики. Набоков считает, что «компетентный психопатолог» вылечил бы молодого Гумберта. Это подтверждает, что автор «Лолиты» верил в возможности психоанализа как составной части медицины в деле исцеления от некоторых болезней.

Набоков признает, что «роман содержит не мало ссылок на физиологические позывы извращенного человека» (послесловие к роману, с. 295). Герой романа Гумберт делал попытки вылечиться от этих «позывов» к малолетним девочкам. Однако ни в коем случае не следует считать, что роман «Лолита» адресован специально больным, страдающим педофилией. Роман «Лолита» построен на фрейдистских концепциях в области сексопатологии, имеет не только большое художественное, но и столь же большое познавательное значение для читателя. Я верю, что многие читатели после прочтения статьи «Защита Владимира Набокова» захотят заново перечитать роман «Лолита», чтобы вместе с автором предложенной статьи принять участие в раскрытии тайны этой интереснейшей книги.

1. Примечание автора. Владимир Набоков «Лолита», издательство «Перспектива», 1990 г., Ленинград. В дальнейшем ссылки будут даны на страницы данного романа. Такой подход к исследованию ведет к объективности и даст возможность читателю проверить правильность изложенных доводов по ссылкам на конкретные страницы романа. ↑

2. Зигмунд Фрейд, «Психоаналитические этюды», Минск, «Беларусь», 1991 г., с. 9-12, 33-34. Далее в тексте будет ссылка на упоминаемую работу с указанием страниц. ↑