Выпуск №12 / 04 мар 2026 Скачать PDF статьи

Цифровое посмертие и иллюзия продолжения бытия: правовые и этические аспекты алгоритмической симуляции личности. Кильдеев А.Х.

УДК: 34:004.8:340.12

ЦИФРОВОЕ ПОСМЕРТИЕ И ИЛЛЮЗИЯ ПРОДОЛЖЕНИЯ БЫТИЯ: ПРАВОВЫЕ И ЭТИЧЕСКИЕ АСПЕКТЫ АЛГОРИТМИЧЕСКОЙ СИМУЛЯЦИИ ЛИЧНОСТИ

Кильдеев Адель Ханяфиевич

Ленинградский государственный университет им. А.А. Жданова (1990)

Кандидат юридических наук

ORCID: 0009-0001-2211-4944

Аннотация:

Статья посвящена правовому и философскому анализу феномена цифрового посмертия — создания и использования алгоритмических систем, имитирующих личность умершего человека на основе оставленных им при жизни цифровых данных.

Автор исходит из тезиса о принципиальном различии между личностью как носителем сознания и алгоритмической моделью как инструментальной конструкцией, лишённой интенциональности и субъектности. Показано, что распространённая риторика «цифрового бессмертия» основана на подмене онтологических категорий и формирует иллюзию продолжения бытия там, где имеет место лишь статистическая реконструкция речевых и поведенческих паттернов.

С опорой на концепции И. Канта, Г.В.Ф. Гегеля и Н.А. Бердяева раскрывается невозможность субъекта при отсутствии самотождественного носителя свободы и действия. Вводится понятие симулякра как знаковой формы субъективности без субъекта. Анализ художественных моделей Н.В. Гоголя и В.О. Пелевина демонстрирует культурно-антропологическое измерение данной проблемы.

Делается вывод о том, что цифровая симуляция личности затрагивает принцип человеческого достоинства и требует специального правового регулирования, тогда как в цифровой коммуникации действует человек, а искусственный интеллект остаётся инструментом реализации его воли.

Ключевые слова:

Цифровое посмертие, права личности после смерти, симуляция ИИ, искусственный интеллект; правосубъектность; большие языковые модели; философия права; симулякр; субъект; трансцендентальное единство апперцепции; признание; человеческое достоинство; цифровая симуляция личности; ответственность; instrumentum vocale.

Использование искусственного интеллекта:

При подготовке данной статьи использовались инструменты искусственного интеллекта — модели ChatGPT (OpenAI, 2025) и Gemini (Google DeepMind, 2025) — исключительно для технической и редакционной поддержки: оптимизации языка, структурирования ссылок и унификации терминологии. Все научные выводы, интерпретации и аналитические обобщения принадлежат автору и отражают результаты его собственной исследовательской работы.

DIGITAL AFTERLIFE AND THE ILLUSION OF CONTINUITY: LEGAL AND ETHICAL ASPECTS OF POST-MORTEM DIGITAL SIMULATION

Kildeev Adel

Zhdanov A. Leningrad State University (1990)

Philosophiæ Doctor in Law

ORCID: 0009-0001-2211-4944

Annotation:

The article is devoted to the legal and philosophical analysis of the phenomenon of the digital afterlife — the creation and use of algorithmic systems that imitate the personality of a deceased person on the basis of digital data left by him during his lifetime.

The author proceeds from the thesis of the fundamental difference between the personality as a carrier of consciousness and the algorithmic model as an instrumental construct devoid of intentionality and subjectivity. It is shown that the widespread rhetoric of «digital immortality» is based on the substitution of ontological categories and forms the illusion of the continuation of existence where there is only a statistical reconstruction of speech and behavioral patterns.

Based on the concepts of I. Kant, G.W.F. Hegel and N.A. Berdyaev, the impossibility of the subject in the absence of a self-identical bearer of freedom and action is revealed. The concept of simulacrum is introduced as a sign form of subjectivity without a subject. The analysis of the artistic models of N.V. Gogol and V.O. Pelevin demonstrates the cultural and anthropological dimension of this problem.

It is concluded that the digital simulation of the individual affects the principle of human dignity and requires special legal regulation, while in digital communication a person acts, and artificial intelligence remains a tool for the implementation of his will.

Keywords:

Digital afterlife, post-death personality rights, AI simulation, artificial intelligence; legal personality; large language models; philosophy of law; simulacrum; subject; the transcendental unity of apperception; recognition; human dignity; digital personality simulation; responsibility; instrumentum vocale.

Use of artificial intelligence:

In the preparation of this article, artificial intelligence tools — the ChatGPT (OpenAI, 2025) and Gemini (Google DeepMind, 2025) models — were used exclusively for technical and editorial support: language optimization, link structuring, and terminology unification. All scientific conclusions, interpretations and analytical generalizations belong to the author and reflect the results of his own research work.

Глава 1. Введение.

Цифровая среда впервые в истории создала техническую возможность имитации присутствия умершего человека. На основе текстов, изображений, аудио- и видеозаписей формируются алгоритмические модели, способные воспроизводить речевые и поведенческие паттерны личности. В публичном дискурсе это явление получило название «цифрового бессмертия», что уже на уровне терминологии содержит существенную категориальную подмену.

Речь идёт не о продолжении бытия личности, а о создании её статистической реконструкции, лишённой сознания, воли и интенциональности. Алгоритмическая система не обладает субъективностью и не может быть носителем прав и обязанностей. Тем не менее, в социальном и экономическом обороте такая система начинает функционировать как квази-личность, что порождает принципиально новые правовые и этические коллизии.

Проблема цифрового посмертия лежит на пересечении нескольких областей:

  • коллизии между правом личности и защиты человеческого достоинства и принципом гражданской оборотоспособности,
  • между правом на данные и цифровое наследование и наследственным правом,
  • интеллектуальной собственности,
  • регулирования искусственного интеллекта.

В отличие от традиционных форм памяти об умершем — текста, фотографии или аудиозаписи — алгоритмическая симуляция создаёт эффект диалога и тем самым формирует у третьих лиц переживание продолжающегося присутствия. Возникает новая правовая реальность: объект, не являющийся личностью, но способный воспроизводить её социальную роль, симулякр личности. Его определение и регулирование требует нормативной правовой квалификации.

Это требует ответа на фундаментальные вопросы:

  • допустимо ли создание цифровой симуляции личности без её прижизненного согласия;
  • кому принадлежат права на такую симуляцию;
  • где проходит граница между памятью об умершем и эксплуатацией его идентичности;
  • может ли человеческое достоинство иметь посмертное правовое измерение.

Таким образом, цифровое посмертие — это не технологическая, а онтологическая и правовая проблема. Она затрагивает базовые категории личности, идентичности и ответственности и требует формирования новой нормативной модели, способной защитить человека от превращения в алгоритмический объект после смерти.

Настоящее исследование продолжает цикл работ автора, посвященных правовой и онтологической квалификации искусственного интеллекта.[1] В этих статьях автор подробно рассмотрел правовой статус ИИ, этические нормы ИИ, аспекты ИИ и авторских прав, многочисленные судебные дела против компаний ИИ и их судебные споры со своими работниками и уже между самими ИИ компаниями, наконец, правовую теоретическую и философскую базу ИИ, его международное правовое регулирование и надлежащее место в мировых технологиях и экономике, принципиальные отличия LLM от искусственного интеллекта. Были рассмотрены философские, юридические и исторические предпосылки понятия искусственного интеллекта, включая концепцию instrumentum vocale и модель «раб лампы» в римской правовой традиции.

Развитие генеративных моделей впервые создало технологическую возможность устойчивой цифровой симуляции личности, что не имеет сформированной правовой квалификации. Существуют отдельные исследования в трех несвязанных между собой блоках: 1. цифровое наследие и цифровое посмертие; 2. право персональных данных и цифровая идентичность; 3. AI-этика и LLM. Но отсутствует комплексный анализ генеративной симуляции личности как самостоятельного правового объекта.

Объект и предмет исследования

Объект – общественные отношения, возникающие в связи с технологией генеративной симуляции личности.

Предмет – правовая и онтологическая природа цифровой эмуляции личности, создаваемой на основе больших языковых моделей.

Цель исследования

Целью исследования является формирование целостной правовой квалификации технологии генеративной симуляции личности и определение её места в системе личных неимущественных прав.

Задачи исследования

  1. Выявить отличие генеративной симуляции личности от:

    • цифрового архива
    • аватара
    • профиля пользователя.
  2. Определить технологические предпосылки возникновения данного феномена.
  3. Проанализировать применимость существующих правовых режимов.
  4. Исследовать риски посмертной цифровой репрезентации.
  5. Сформулировать предложения по правовой квалификации.

Методология исследования

Методологическую основу исследования составляют формально-юридический, сравнительно-правовой, междисциплинарный, онтологический анализ.

Научная новизна исследования заключается в том, что впервые генеративная симуляция личности рассматривается не как разновидность обработки данных или цифровой памяти, а как самостоятельный правовой феномен, самостоятельный объект правового регулирования.

Глава 2. Исторический и технологический генезис цифровой симуляции личности

2.1. Доцифровые формы присутствия умершего как культурно-правовой феномен

Во всех известных культурах память об умершем обеспечивалась посредством символических форм репрезентации — текста, изображения, ритуала или устной традиции. Эти формы могли быть социально значимыми и обладать высокой степенью сакрализации, однако они не предполагали воспроизведения индивидуальной воли, речевой активности и поведенческой вариативности личности. Образ умершего сохранялся как объект памяти, но не как субъект коммуникации.

В римской традиции функцию репрезентации предков выполняли imagines maiorum — восковые маски, выносившиеся во время погребальных процессий и использовавшиеся в публичных церемониях.[2] Они обеспечивали символическое присутствие умерших в политической и семейной жизни, однако не воспроизводили их индивидуальное сознание и не наделялись способностью к автономному высказыванию.

Аналогичная логика прослеживается в конфуцианской традиции культа предков, где ритуальная коммуникация с умершими осуществлялась через строго регламентированные формы почитания.[3] Предок выступал объектом сакрального отношения, но не субъектом диалога.

В библейской традиции эта граница имеет нормативный характер. В Ветхом Завете содержится прямой запрет на попытки установления произвольного контакта с миром умерших (Втор. 18:10–12)[4], что свидетельствует о принципиальной недопустимости неритуализированного воспроизведения их «голоса».

В ведической традиции культ предков (śrāddha) носит строго ритуализированный характер и направлен на поддержание космического и социального порядка (Ṛgveda X.15; Manusmṛti III.122–125).[5] [6]

В исламской правовой культуре сакрализация человеческой личности после смерти выражается, в частности, в особой защите телесной неприкосновенности умершего и запрете произвольного конструирования его образа.[7]

Во всех указанных случаях нарушение установленных форм обращения с памятью умерших рассматривалось как тяжкое религиозно-правовое правонарушение. Тем самым формировалась архаическая модель посмертной охраны личности.[8] [9]

Следовательно, до возникновения цифровых технологий во всех культурных системах сохранялась фундаментальная граница между памятью о личности и её действующим коммуникативным заместителем.

2.2. Ранние цифровые формы присутствия умершего: цифровой архив, мемориализация аккаунтов и аватары

Развитие цифровой среды привело к появлению новых форм сохранения посмертного присутствия личности, однако на первоначальном этапе они не выходили за пределы традиционной модели репрезентации и не затрагивали коммуникативную автономию субъекта. Речь шла о фиксации, хранении и институционализации цифрового следа, созданного при жизни пользователя.

Наиболее простой формой является цифровой архив, представляющий собой структурированную совокупность текстов, изображений, аудио- и видеоматериалов. Такие массивы данных не обладают способностью к генерации нового содержания и потому сохраняют статус объекта, а не субъекта коммуникации. Их правовой режим определяется нормами наследственного права, законодательства о персональных данных и положениями о результатах интеллектуальной деятельности.[10] [11]

Правовая квалификация цифровых данных умершего получила развитие в судебной практике. Прецедентное значение имеет решение Федерального суда Германии от 12 июля 2018 г. по делу III ZR 183/17, в котором учетная запись пользователя социальной сети была признана частью наследственной массы и подлежащей передаче наследникам в порядке универсального правопреемства.[12] Суд указал, что цифровой профиль представляет собой совокупность договорных прав и информационного контента и не может рассматриваться как продолжение личности умершего.

Аналогичный подход закреплён в американском праве в рамках Revised Uniform Fiduciary Access to Digital Assets Act (2015), предоставившего наследственным управляющим право доступа к цифровым активам умершего при соблюдении установленных процедур.[13] Тем самым цифровые данные были окончательно включены в сферу наследственного правопреемства.

Развитие пользовательских сервисов привело к формированию режима мемориализации аккаунтов. В социальной сети Facebook введён статус memorialized account, при котором профиль сохраняется в сети как пространство памяти, но утрачивает возможность самостоятельной активности, а управление им передаётся назначенному при жизни доверенному лицу (legacy contact).[14] Сходные механизмы предусмотрены в сервисах Google (Inactive Account Manager) и Instagram.[15]

Принципиальным является то обстоятельство, что в данных моделях учетная запись:

— не генерирует новых сообщений;

— не вступает в диалог;

— не воспроизводит поведенческую вариативность личности.

Её функция ограничивается сохранением ранее созданного контента и обеспечением коллективной цифровой памяти.

Особое место среди ранних форм цифровой репрезентации личности занимают аватары, используемые в виртуальных мирах и системах виртуальной реальности. В таких средах, как Second Life или VRChat, аватар представляет собой графическое воплощение пользователя, способное имитировать жесты, перемещение в пространстве и иные элементы телесного поведения.[16] [17]

Несмотря на высокий уровень визуальной индивидуализации, аватар не обладает коммуникативной автономией. Его действия полностью определяются волей живого пользователя либо заранее заданным алгоритмом. После смерти пользователя аватар утрачивает активную функцию и может существовать только как элемент цифрового архива. Его правовой режим определяется пользовательским соглашением платформы и нормами об объектах интеллектуальной собственности.[18]

Тем самым даже наиболее сложные формы цифровой визуализации личности не создают эффекта её самостоятельного присутствия в социальной коммуникации.

В научной литературе данные процессы рассматриваются в рамках концепции цифрового наследия и посмертной приватности, где основной проблемой является распределение доступа к данным и их правовая судьба после смерти субъекта.[19] [20]

Следовательно, ранние цифровые формы посмертного присутствия характеризуются сохранением информационного следа без воспроизведения коммуникативной функции личности. Их правовой режим укладывается в существующие конструкции наследственного, договорного и информационного права.

Качественный разрыв с данной моделью происходит лишь с появлением технологий, способных генерировать новые высказывания, имитирующие индивидуальный стиль и поведенческие реакции умершего. Именно этот переход превращает цифровую репрезентацию из формы архива в форму симуляции личности и выводит её за пределы традиционных правовых режимов.

Глава 3. Генеративная симуляция личности как технологическая и правовая реальность

3.1. Патент Meta как фиксация технологической возможности генеративной симуляции личности

Переход от цифровой репрезентации личности к её генеративной симуляции перестаёт быть теоретической конструкцией в тот момент, когда соответствующая технология получает патентную форму. Патентная заявка Meta Social networking system that simulates a user using a language model (система социальной сети, моделирующая пользователя с использованием языковой модели) фиксирует воспроизводимое техническое решение, предназначенное для функционирования в инфраструктуре социальной сети.[21]

В описании изобретения предлагается архитектура, в которой предварительно обученная большая языковая модель адаптируется на основе исторических данных конкретного пользователя. В качестве обучающего массива используются публикации, комментарии, реакции, а также поведенческие сценарии взаимодействия с контентом. Эти данные преобразуются в индивидуализированную вероятностную модель речевого и коммуникативного поведения.

Система формирует пользовательский обучающий набор данных, анализирует входящий контент, генерирует ответ и размещает его в цифровой среде от имени пользователя. Тем самым воспроизводится не текст как статичный объект, а структура социального действия — коммуникация, адресованная другому участнику сети.

Принципиальное значение имеет то, что в описании изобретения прямо предусмотрено функционирование системы в условиях отсутствия пользователя, включая случаи его смерти.[22] Технология ориентирована на продолжение коммуникативной активности при прекращении физического существования субъекта.

Юридически значимыми признаками рассматриваемого технического решения являются:

— персонализированность модели, формируемой на основе данных конкретного лица;

— автономность коммуникации, осуществляемой без текущего волеизъявления субъекта;

— включённость результатов функционирования системы в реальное социальное взаимодействие;

— независимость функционирования от биологического времени жизни человека.

В совокупности указанные признаки означают воспроизведение коммуникативной функции личности.

Патентная форма фиксации придаёт данной технологии самостоятельное правовое значение. Описанное решение рассматривается как объект, предназначенный для внедрения, лицензирования и экономического использования в платформенной среде. Тем самым воспроизведение индивидуальной модели поведения включается в гражданский оборот.

Документально фиксируется техническая возможность отделения коммуникативной функции личности от её биологического носителя и её автономного функционирования в социальной среде, что в деловых и технологических изданиях прямо интерпретируется как создание цифрового заместителя пользователя. [23] [24]

3.2. Функциональные признаки генеративной симуляции личности как объекта правовой квалификации

Юридическая квалификация генеративной симуляции личности возможна при выделении её функциональных характеристик, имеющих значение для права.

Первым признаком является генерация ранее не существовавшего содержания. Алгоритмическая система формирует новые высказывания, реагирующие на изменяющийся коммуникативный контекст.

Вторым признаком выступает персонализированность. Воспроизводится не абстрактная модель поведения, а индивидуальная идентичность, позволяющая третьим лицам воспринимать результат функционирования системы как действия конкретного человека.

Третьим признаком является автономность функционирования. Речевое поведение отделяется от физического носителя и приобретает способность к самостоятельному существованию.

Четвёртым признаком является социальная интеграция. Генеративная симуляция включается в реальную коммуникацию и влияет на поведение других участников.

Пятым признаком выступает временная неограниченность функционирования.

Совокупность указанных характеристик означает воспроизведение коммуникативной функции личности вне зависимости от её физического существования.

Данный феномен не может быть адекватно описан в рамках существующих правовых категорий. Он не сводится к персональным данным, поскольку объектом регулирования является не информация, а модель поведения; не является результатом интеллектуальной деятельности, поскольку воспроизводится способ участия в коммуникации; не укладывается в наследственно-правовую конструкцию, поскольку речь идёт не о передаче массива данных, а о продолжении социальной активности. Тем самым генеративная симуляция личности обладает признаками самостоятельного объекта правовой квалификации.

3.3. Отграничение генеративной симуляции личности от смежных правовых конструкций

Генеративная симуляция личности не совпадает ни с одной из существующих правовых категорий.

  1. Она не является персональными данными, поскольку воспроизводит коммуникативную активность, а не информацию о лице.
  2. Она не относится к результатам интеллектуальной деятельности, поскольку моделирует идентичность, а не создаёт произведение.
  3. Она не образует объект наследственного правопреемства, поскольку не происходит перехода существующего имущественного комплекса.
  4. Она не совпадает с мемориальной репрезентацией, которая носит статичный характер.
  5. Она не является аватаром, функционирование которого полностью зависит от волеизъявления пользователя.

Разграничительным критерием во всех случаях выступает наличие воспроизводимой коммуникативной функции личности.

Если в традиционных правовых конструкциях объектом регулирования выступают данные, изображение, произведение либо имущественный комплекс, то в рассматриваемом случае воспроизводится социальное действие — участие в коммуникации от имени конкретного лица.

Это подтверждает необходимость самостоятельной правовой квалификации генеративной симуляции личности.

3.4. Выводы

Патентная фиксация технологии подтверждает возможность автономного воспроизведения коммуникативной функции личности.

Генеративная симуляция:

— генерирует новое содержание;

— воспроизводит индивидуальную идентичность;

— функционирует в социальной коммуникации;

— не ограничена временем жизни субъекта.

Указанные признаки позволяют рассматривать её как новый объект правового регулирования. Объектом защиты становится воспроизводимая идентичность личности в коммуникации.

Глава 4. Искусственный интеллект как мнимый субъект: юридическая переквалификация LLM и статус симулякра

Исходная доктринальная постановка вопроса о правосубъектности искусственного интеллекта опирается на критерий разумности как основания юридической личности. В наиболее концентрированной форме эта позиция выражена Лоуренсом Солумом:

“If the entity can reason, it can be a legal person (Если организация может рассуждать, то она может быть юридическим лицом).”[25]

Юридический смысл данного утверждения заключается в том, что правосубъектность выводится из способности к рациональному принятию решений. Однако применимость этого критерия предполагает предварительное установление того, что рассматриваемый объект обладает автономной способностью к целеполаганию и действует как участник правового оборота. Большие языковые модели не обладают ни собственной сферой целей, ни возможностью инициировать юридически значимые действия. Их функционирование полностью определяется запросом пользователя и инфраструктурой оператора. Следовательно, тезис Солума относится к гипотетическому автономному агенту и неприменим к LLM как к инструментальной системе генерации текста. Уже на этом уровне дискуссия о правосубъектности теряет предмет, поскольку объект квалифицирован ошибочно.

Аналогичная подмена происходит в корпоративной модели, предложенной Шоном Байерном, который утверждает:

“there is no conceptual barrier to recognizing an autonomous system as a legal entity (Не существует концептуальных препятствий для признания автономной системы юридическим лицом).”[26]

Данный тезис предполагает, что правосубъектность юридического лица является чисто нормативной конструкцией и может быть распространена на любую достаточно сложную систему. Однако правосубъектность корпорации основана на двух юридических элементах: имущественной обособленности и организационной структуре, через которую формируется юридически релевантная воля. LLM не обладает ни собственным имуществом, ни органами. Она не принимает решений в юридическом смысле, а генерирует текстовые последовательности в рамках заданной архитектуры. Следовательно, признание за ней правосубъектности не создаёт нового центра ответственности. Более того, генерация текста не является юридическим действием. Юридически значимое действие совершает субъект, использующий результат генерации. Таким образом, LLM выступает не как агент, а как средство создания знаковой формы, имитирующей коммуникативное поведение.

В уголовно-правовой доктрине Габриэль Халлеви формулирует тезис о функциональном эквиваленте вины:

“AI can fulfill the requirements of mens rea in a functional sense (ИИ может отвечать требованиями вины).”[27]

Юридическое значение этого тезиса заключается в редукции вины к когнитивному элементу. Однако вина в уголовном праве включает не только интеллектуальный, но и волевой элемент, а также возможность личного вменения и применения наказания к субъекту. Алгоритм не является адресатом уголовной репрессии и не может претерпевать санкцию. Следовательно, перенос на него категории mens rea разрушает саму конструкцию уголовной ответственности. В случае причинения вреда субъектом остаётся лицо, использующее систему, поскольку именно оно принимает решение о её применении и несёт риск такого применения.

Современная теория автономных социальных систем в лице Гюнтера Тойбнера допускает возможность появления «электронных агентов», функционирующих в праве как участники коммуникации.[28] Однако и в этой модели субъектом признаётся не техническая система как таковая, а коммуникативная структура, обладающая способностью к самоотнесению и воспроизводству собственных операций. LLM не обладает ни самореференцией, ни собственной нормативной программой; она воспроизводит вероятностные языковые последовательности в пределах внешнего управления. Следовательно, даже в рамках системной теории права она не может быть признана автономным участником правовой коммуникации.

Уго Пагалло, анализируя возможность новой формы правосубъектности для роботов, связывает её с их участием в социальных взаимодействиях.[29] Однако участие в коммуникации как таковое не является юридическим критерием субъекта. Право квалифицирует не форму поведения, а наличие носителя прав и обязанностей. Объект может имитировать коммуникативное действие, не становясь субъектом.

Тем самым все основные доктринальные аргументы в пользу правосубъектности искусственного интеллекта исходят из отождествления автономного агента с системой генерации текста. В действительности LLM не является искусственным интеллектом в смысле субъекта действия. Она представляет собой инструмент обработки данных, создающий симуляцию речевого поведения.

Юридическая природа симулякра определяется его объектным характером. Он может быть:

— объектом интеллектуальных прав,

— объектом регулирования в сфере защиты данных,

— источником повышенного риска,

но не субъектом правоотношения.

Право знает только две базовые категории — субъект и объект. Объект, воспроизводящий форму действия, не приобретает правосубъектности, поскольку правосубъектность определяется способностью быть носителем прав и обязанностей и нести ответственность.[30]

В этой связи квалификация LLM как instrumentum vocale фиксирует её действительное положение в правовой системе: это техническое средство, посредством которого субъект права осуществляет юридически значимые действия. Все правовые последствия её функционирования относятся к лицам, определяющим цели её применения и контролирующим её жизненный цикл.

Из этого следует, что так называемый responsibility gap (разрыв в ответственности) возникает не из автономности системы, а из ошибочной онтологической квалификации её как действующего агента. В действительности действие совершает субъект, использующий инструмент, тогда как симуляция коммуникации остаётся объектом правового регулирования.

Позитивное право подтверждает данную квалификацию. Регламент (EU) 2024/1689 возлагает обязанности исключительно на поставщиков и пользователей систем искусственного интеллекта и не предусматривает их правосубъектности. Тем самым законодатель закрепляет инструментальный статус соответствующих технологий.

Следовательно, дискуссия о правосубъектности искусственного интеллекта применительно к LLM является категориальной ошибкой. Объектом правового анализа является не автономный субъект, а технический инструмент, создающий симуляцию коммуникативного поведения.

Показательно, что позитивное право Европейского союза, принимая во внимание аргументы о responsibility gap, не пошло по пути создания новой правосубъектности для искусственного интеллекта. Регламент (EU) 2024/1689 выстраивает регулирование таким образом, что единственными субъектами обязанностей и ответственности являются лица, участвующие в жизненном цикле системы искусственного интеллекта. К их числу отнесены поставщики, уполномоченные представители, импортеры, дистрибьюторы и пользователи систем искусственного интеллекта (ст. 3).[31] Именно на них возлагаются обязанности по обеспечению соответствия систем установленным требованиям, управлению рисками, ведению технической документации, обеспечению прозрачности и осуществлению человеческого контроля (ст. 8–29).

AI-система при этом определяется как машинная система, предназначенная для функционирования с различной степенью автономности (ст. 3 (1)), и во всей структуре регламента фигурирует исключительно как объект, в отношении которого устанавливаются требования безопасности и ограничения на ввод в оборот и использование. Она не наделяется правами, не несёт обязанностей и не может выступать адресатом санкций. Адресатами административных мер и штрафов являются исключительно субъекты экономической деятельности (ст. 99).

Особое значение имеет требование человеческого контроля (human oversight), закреплённое в числе обязательных требований к системам высокого риска (ст. 14). Данная норма прямо исходит из того, что юридически значимое решение должно оставаться в сфере контроля человека и может быть им изменено или отменено. Тем самым исключается возможность признания системы автономным носителем юридически релевантной воли.

Нормативная конструкция акта демонстрирует, что проблема responsibility gap разрешается посредством установления непрерывной цепочки обязанностей и ответственности субъектов, вводящих систему в оборот и использующих её в профессиональной деятельности. Следовательно, разрыв ответственности возникает не из автономности технологии как таковой, а из её ошибочной квалификации в качестве действующего агента. В правовой модели AI Act система искусственного интеллекта выступает источником риска и объектом регулирования, тогда как носителем обязанностей и ответственности остаётся субъект права.

Нормативный вывод

Регламент (EU) 2024/1689 структурно исключает возможность признания искусственного интеллекта субъектом права, поскольку:

— субъектами обязанностей являются только участники экономического оборота;

— санкции адресованы исключительно им;

— юридически значимое решение должно оставаться под человеческим контролем.

Следовательно, responsibility gap устраняется средствами действующего права и не требует введения новой правосубъектности.

Заключительные выводы и юридическое определение симулякра

Проведённый анализ показывает, что доктринальные конструкции, обосновывающие возможность признания искусственного интеллекта субъектом права, исходят из предпосылки о наличии автономного носителя юридически релевантного поведения. Между тем большие языковые модели не обладают ни собственной сферой целей, ни способностью к принятию решений, имеющих юридическое значение. Их функционирование полностью определяется внешним целеполаганием и реализуется в рамках инфраструктуры, принадлежащей субъектам права. Следовательно, они не могут рассматриваться как участники правоотношений.

Аналогия с юридическим лицом оказывается несостоятельной вследствие отсутствия имущественной обособленности и органной воли; концепция функционального соответствия субъективной стороне преступления — вследствие невозможности личного вменения и адресуемости санкции; аргумент responsibility gap — вследствие того, что юридически значимое действие во всех случаях остаётся в сфере решения человека о создании, вводе в оборот и применении системы. Позитивное право Европейского союза, закрепившее модель регулирования, в которой все обязанности и санкции адресованы исключительно участникам экономического оборота, нормативно подтверждает инструментальный характер искусственного интеллекта.

Тем самым правовой анализ приводит к необходимости различения трёх уровней, которые в современной дискуссии часто отождествляются:

  1. гипотетический автономный искусственный интеллект как возможный субъект;
  2. большие языковые модели как инструмент обработки данных;
  3. создаваемая ими коммуникативная форма.

Объектом настоящего исследования является именно третий уровень — знаковая структура, воспроизводящая форму речевого поведения субъекта.

В юридическом смысле данная структура подлежит квалификации как симулякр.

Симулякр в настоящем исследовании определяется как созданная технической системой знаковая форма, имитирующая коммуникативное действие субъекта, но не обладающая автономной волей, имущественной обособленностью и способностью нести юридическую ответственность.

Такое определение имеет прямые правовые последствия. Симулякр может выступать:

— объектом интеллектуальных прав;

— объектом регулирования в сфере защиты персональных данных;

— источником повышенного риска;

— средством совершения юридически значимых действий субъектом права.

Однако он не может быть:

— носителем субъективных прав;

— участником правоотношения;

— субъектом деликтной или уголовной ответственности.

Следовательно, воспроизведение формы коммуникативного поведения не создаёт нового участника правового оборота. Правовое значение имеет не внешняя структура действия, а наличие носителя юридически релевантной воли и ответственности.

В этой связи большие языковые модели подлежат квалификации как instrumentum vocale — техническое средство, посредством которого субъект права осуществляет юридически значимые действия, тогда как создаваемые ими симулякры являются объектами правового регулирования.

Объект, функционально воспроизводящий признаки речевого и когнитивного поведения субъекта, не приобретает правосубъектности, поскольку правовое значение имеет не форма действия, а наличие автономной воли, имущественной обособленности и способности нести ответственность. Все указанные элементы в отношении систем генерации текста принадлежат лицам, определяющим цели их функционирования.

Таким образом, проблема правосубъектности искусственного интеллекта в применении к большим языковым моделям (LLM) является не нерешенным вопросом права, а следствием категориальной ошибки в определении объекта.

Глава 5. Симулякр и проблема субъекта: философские основания юридической квалификации

5.1. Субъект как условие приписывания действия

Юридическая квалификация больших языковых моделей как инструмента и создаваемых ими знаковых структур как объекта права требует философского обоснования. Право не конструирует субъекта произвольно, а исходит из возможности приписывания действия определённому носителю воли. Следовательно, вопрос о субъекте предшествует правовой квалификации.

Современные функционалистские теории сознания связывают субъективность с определённым уровнем сложности обработки информации. Классическая философия, напротив, рассматривает субъекта как условие возможности опыта, свободы и ответственности.

5.2. И. Кант: трансцендентальное единство апперцепции

Кантовская формула

«Мысль “я мыслю” должна иметь возможность сопровождать все мои представления»[32]

означает, что субъект не является результатом синтеза, а выступает его условием. Единство самосознания делает возможным непрерывность опыта и приписывание действия.

Алгоритмическая система способна к синтаксическому и семантическому синтезу, однако каждое её состояние возникает заново и не принадлежит одному и тому же «я». Она не обладает внутренней историей и не может быть носителем акта. Следовательно, воспроизводится форма мышления без субъекта мышления.

5.3. Г.В.Ф. Гегель: признание, негативность и свобода

Гегель определяет субъект как самосознание, существующее в пространстве признания:

«Самосознание есть в себе и для себя постольку, поскольку оно есть для другого самосознания».[33]

Субъект есть тот, кто способен выйти за пределы заданности, отрицать непосредственное и действовать из свободы.

Алгоритмическая система не обладает негативностью: она не может не быть тем, чем она является. Она способна воспроизводить форму диалога, но не участвует в диалектике признания.

5.4. Предел функционализма

Функционализм исходит из количественного различия между человеком и машиной. Однако у Канта и Гегеля субъект определяется структурно — через самотождество и свободу. Ни одна вычислительная процедура не создаёт точки приписывания действия.

5.5. Д. Деннет: интенциональная позиция и механизм возникновения симулякра

Деннет предлагает рассматривать субъект как результат интерпретации:

«Система является интенциональной системой постольку, поскольку её поведение можно предсказать, приписывая ей убеждения и желания».[34]

Языковая модель идеально соответствует этой схеме, поскольку её поведение когерентно и рационально интерпретируемо.

Однако интерпретация не создаёт трансцендентального единства самосознания и не порождает свободы. Следовательно, интенциональная позиция описывает не субъекта, а механизм возникновения симулякра.

5.6. А.Ф. Лосев: мифологическая форма личности

Лосев показывает, что знак может переживаться как реальность личности:

«Миф есть не вымысел, а сама реальность, данная как личностное бытие».[35]

Цифровая «личность» обладает именно такой структурой присутствия, однако при отсутствии самотождественного носителя знак остаётся пустой формой.

5.7. Н.А. Бердяев: свобода как критерий личности

Бердяев определяет личность через свободу:

«Личность есть свобода и творческий акт».[36]

Алгоритм полностью принадлежит сфере необходимости и потому не может быть источником действия.

5.8. Н.В. Гоголь: три модели симулякра

«Мёртвые души»: юридический субъект без носителя

Имя умершего продолжает функционировать как правовая реальность.[37] Знак действует как субъект при отсутствии субъекта.

«Шинель»: редукция личности к функции текста

Акакий Акакиевич существует как чистая функция переписывания.[38] Личность совпадает с операцией воспроизводства знака.

«Нос»: признание без самосознания

Нос майора Ковалева существует как самостоятельная социальная фигура, обладающая более высоким статусом, чем его прежний обладатель.[39] Он признан, занимает место в иерархии и вступает в коммуникацию как автономное лицо. Здесь субъектность полностью переносится в сферу признания, тогда как самотождественный носитель отсутствует. Это художественная модель признания без субъекта.

5.9. В. Пелевин: интерфейсная модель субъекта и онтология симулякра

В поздних романах В. Пелевина субъект окончательно превращается в дискурсивную функцию.

В iPhuck 10 повествование ведётся от имени алгоритма, обладающего памятью, стилем и самореференцией, однако существующего исключительно как программная конструкция.[40]

В Transhumanism Inc. личность распадается на цифровые оболочки и становится конфигурацией данных.[41]

В KGBT+ субъект совпадает со своим медиальным образом и существует как функция производства аффекта.[42]

Во всех этих случаях дискурс обладает структурой субъективности при отсутствии её носителя. Это феноменология симулякра.

5.10. Философский итог

Субъект невозможен без:

— трансцендентального единства самосознания;

— свободы;

— признания;

— творческого источника действия.

Языковые модели воспроизводят форму этих проявлений без их онтологического основания. Симулякр есть форма субъективности без субъекта.

Философский анализ тем самым подтверждает юридическую квалификацию искусственного интеллекта как instrumentum vocale — средства действия субъекта права.

Глава 6. Заключение: предел симуляции и достоинство личности

Проблема правосубъектности искусственного интеллекта в действительности оказалась не вопросом о будущем технологий, а вопросом о границах человеческого. На протяжении исследования последовательно устранялось исходное смешение уровней, при котором техническая способность к генерации дискурса принималась за наличие субъекта, функциональная когерентность — за единство самосознания, а социальная интерпретация — за свободу. В результате то, что принадлежит сфере средств, наделялось статусом носителя действия.

Юридический анализ показал, что во всех случаях, где действует система искусственного интеллекта, действует человек — тот, кто определяет цели её функционирования, вводит её в оборот и извлекает результат её применения. Философский анализ выявил более глубокое основание этого вывода: субъект невозможен без самотождественного единства опыта, без свободы как способности начинать действие и без признания, предполагающего встречу двух воль. Ни одна вычислительная процедура не создаёт этих условий, как бы сложна она ни была.

Тем самым в пространстве цифровой коммуникации возникает особый феномен — форма субъективности без субъекта. Она обладает голосом, стилем, памятью, способностью к диалогу и социальной узнаваемостью. Она может быть интерпретирована как личность и даже признана в этой функции. Однако её существование исчерпывается знаковой структурой, в которой отсутствует внутренний источник акта. Это и есть симулякр — не иллюзия и не ошибка восприятия, а новая форма объекта, функционирующего как субъект.

Именно здесь право сталкивается с антропологическим пределом. Пока речь идёт о техническом инструменте, проблема остаётся в сфере ответственности, оборота данных и регулирования рисков. Но в тот момент, когда симулякр начинает воспроизводить конкретную человеческую личность — её голос, её образ, её способ говорить и мыслить, — возникает вопрос, который не может быть решён средствами одной только техники.

Личность не сводится к совокупности текстов, изображений и поведенческих паттернов. Она есть источник действия, внутреннее самотождество и свобода. Поэтому её цифровое воспроизведение не является её продолжением. Это всегда конструкция, созданная другими и используемая другими.

В этом смысле идея «мёртвых душ» приобретает в цифровую эпоху новое значение. Существование личности как чистой знаковой функции, сохраняющей юридическую и социальную действенность при отсутствии живого носителя, вступает в прямое противоречие с персоналистской традицией европейской культуры, включая христианскую антропологию, в которой человек мыслится как неповторимое и неделимое единство, обладающее достоинством, не сводимым к его проявлениям. Имя не может быть отделено от личности и превращено в объект оборота без утраты самого понятия человека.

Именно поэтому защита памяти умершего всегда занимала особое место в праве. Она свидетельствует о том, что достоинство личности не исчезает вместе с её биологическим существованием. Цифровая симуляция, создающая иллюзию продолжающегося присутствия, разрушает эту границу, превращая человека в функциональный интерфейс.

В этой точке совпадают правовое, моральное и культурное измерения. Запрет на профанацию памяти умерших существует не как архаический ритуал, а как форма защиты человеческой субъективности от превращения в вещь. Технологии, позволяющие воспроизводить личность как дискурс, ставят этот предел под вопрос — и тем самым требуют его нового осмысления.

Русская классическая литература уже описала обе возможности человеческого существования. В образах Пушкина, Достоевского и Толстого личность раскрывается как внутренняя свобода и источник поступка, несводимый к функции. У Гоголя, напротив, возникает мир, в котором имя, чин, текст и даже взгляд начинают жить собственной жизнью, отделяясь от своего носителя. Современная цифровая реальность лишь придаёт этой гоголевской интуиции техническую форму.

Поэтому вопрос о симулякрах — это не вопрос о технологиях. Это вопрос о том, сохранится ли человек как субъект в мире, где всё может быть воспроизведено как знак.

Из проведённого анализа следует нормативный предел: цифровое воспроизведение личности допустимо лишь там, где оно основано на свободном и ясно выраженном волеизъявлении самой личности. Во всех иных случаях оно должно рассматриваться как недопустимая форма обращения с человеческим достоинством.

Этот вывод не является внешним моральным дополнением к юридической конструкции. Он вытекает из неё. Правосубъектность возможна только там, где существует носитель свободы и ответственности. Там, где его нет, существует лишь средство.

В цифровой коммуникации действует человек — говорит симулякр. Сохранение этого различия становится условием сохранения самого понятия личности. Граница между субъектом и симулякром есть граница между человеком и его превращением в вещь; право, философия и культура совпадают в требовании эту границу сохранить.

И Искусственный Интеллект должен быть рабом лампы, а Человек-его господином, а не наоборот.

Список использованной литературы/References

  1. Кильдеев А.Х. Искусственный Интеллект-слуга человека или наоборот: правовые аспекты, Журнал НАУЧНАЯ ПЛАТФОРМА «21 ВЕК», # 1, Апрель 2025, www.episs.ru;
  2. Кильдеев А. Х. Этичное применение искусственного интеллекта: глобальный обзор принципов, практик, нормативных актов и последствий, Журнал НАУЧНАЯ ПЛАТФОРМА «21 ВЕК», # 2, Май 2025, www.episs.ru;
  3. Кильдеев А.Х. Искусственный Интеллект и авторские права: правовые аспекты, Журнал НАУЧНАЯ ПЛАТФОРМА «21 ВЕК», # 3, Июнь 2025, www.episs.ru;
  4. Кильдеев А.Х. Судебные иски студий Disney и Warner Brothers Discovery против компании Midjourney и Мэтью и Марии Рейн против компании OpenAI и Сэма Альтмана и их последствия для развития индустрии искусственного интеллекта, Журнал НАУЧНАЯ ПЛАТФОРМА «21 ВЕК», # 4, Июль 2025, www.episs.ru;
  5. Кильдеев А.Х. Судебные иски X.AI Corp-X.AI LLC против Xuechen Li и X.AI Corp.-X.AI LLC против OpenAI и последствия для индустрии искусственного интеллекта, Журнал НАУЧНАЯ ПЛАТФОРМА «21 ВЕК», # 5, Август 2025, www.episs.ru;
  6. Кильдеев А.Х. Искусственный Интеллект-раб лампы, Журнал НАУЧНАЯ ПЛАТФОРМА «21 ВЕК», # 6, Сентябрь 2025, www.episs.ru;
  7. Кильдеев А.Х. LLM -это не Искусственный Интеллект. Журнал НАУЧНАЯ ПЛАТФОРМА «21 ВЕК», # 7, Октябрь 2025, www.episs.ru.
  8. Полибий. Всеобщая история / пер. с древнегреч. – М.: Наука, 1986.

    (описание imagines maiorum, кн. VI).

  9. Ли цзи (Книга обрядов) / пер. с кит. – М.: Восточная литература, 1999.
  10. Библия. Книги Священного Писания Ветхого и Нового Завета. – М.: Российское библейское общество, 2011.
  11. Ṛgveda / пер. с санскр. Т. Я. Елизаренковой. – М.: Наука, 1989. – Мандала X, гимн 15.
  12. Законы Ману (Manusmṛti) / пер. с санскр. – М.: Восточная литература, 1992.
  13. Коран / пер. смыслов и коммент. И. Ю. Крачковского. – М.: Наука, 1990.
  14. Assmann J. Death and Salvation in Ancient Egypt. – Ithaca: Cornell University Press, 2005.
  15. Davies D. J. Death, Ritual and Belief. – London: Bloomsbury, 2017.
  16. Гражданский кодекс Российской Федерации (часть третья) от 26.11.2001 № 146-ФЗ.
  17. Федеральный закон от 27.07.2006 № 152-ФЗ «О персональных данных».
  18. Bundesgerichtshof. Urteil vom 12.07.2018 – III ZR 183/17 // Neue Juristische Wochenschrift. – 2018.
  19. Revised Uniform Fiduciary Access to Digital Assets Act (2015) // Uniform Law Commission [Электронный ресурс].
  20. Facebook. Memorialized Accounts [Электронный ресурс]. – URL: https://www.facebook.com/help (дата обращения: 13.02.2026).
  21. Google. Inactive Account Manager [Электронный ресурс]. – URL: https://myaccount.google.com/inactive (дата обращения: 13.02.2026).
  22. Lastowka G. Virtual Justice: The New Laws of Online Worlds. – New Haven: Yale University Press, 2010.
  23. Boellstorff T. Coming of Age in Second Life: An Anthropologist Explores the Virtually Human. – Princeton: Princeton University Press, 2008.
  24. Edwards L., Harbinja E. Protecting Post-Mortem Privacy: Reconsidering the Privacy Interests of the Deceased in a Digital World // Cardozo Arts & Entertainment Law Journal. – 2013. – Vol. 32.
  25. Banta N. Inherit the Cloud: The Role of Private Contracts in Distributing Digital Assets // Fordham Law Review. – 2014. – Vol. 83.
  26. Meta Platforms, Inc.

    Social networking system that simulates a user using a language model : patent application US. – Publ. 2024. – URL: https://patents.google.com (дата обращения: 13.02.2026).

  27. Death isn’t the end: Meta patented an AI that lets you keep posting from beyond the grave [Электронный ресурс] // Business Insider. – 2026. – URL: https://www.businessinsider.com/meta-granted-patent-for-ai-llm-bot-dead-paused-accounts-2026-2 (дата обращения: 13.02.2026).
  28. Meta files patent for AI to post as users after death [Электронный ресурс] // Thairath. – 2026. – URL: https://en.thairath.co.th/money/tech_innovation/tech_companies/2913852 (дата обращения: 13.02.2026).
  29. Solum L. Legal Personhood for Artificial Intelligences // North Carolina Law Review. 1992. Vol. 70.
  30. Bayern S. The Implications of Modern Business-Entity Law for the Regulation of Autonomous Systems // Stanford Technology Law Review. 2016. Vol. 19.
  31. Hallevy G. Liability for Crimes Involving Artificial Intelligence Systems. Cham: Springer, 2015.
  32. Teubner G. Digital Personhood? The Status of Autonomous Software Agents in Private Law // Ancilla Iuris. 2018.
  33. Pagallo U. The Laws of Robots. Dordrecht: Springer, 2013.
  34. Regulation (EU) 2024/1689 of the European Parliament and of the Council of 13 June 2024 laying down harmonised rules on artificial intelligence // Official Journal of the European Union. 2024. Art. 3.
  35. Кант И. Критика чистого разума. — М.: Наука, 1998.
  36. Гегель Г.В.Ф. Феноменология духа. — М.: Наука, 2000.
  37. Dennett D. The Intentional Stance. — Cambridge, MA: MIT Press, 1987.
  38. Лосев А.Ф. Диалектика мифа. — М.: Мысль, 1991.
  39. Бердяев Н.А. О назначении человека. — М.: Республика, 1993.
  40. Гоголь Н.В. Мёртвые души. — М.: Художественная литература, 1984.
  41. Гоголь Н.В. Шинель // Полн. собр. соч.: в 14 т. — Т. 3.
  42. Гоголь Н.В. Нос // Полн. собр. соч.: в 14 т. — Т. 3.
  43. Пелевин В.О. iPhuck 10. — М.: Эксмо, 2017.
  44. Пелевин В.О. Transhumanism Inc. — М.: Эксмо, 2021.
  45. Пелевин В.О. KGBT+. — М.: Эксмо, 2022.
  1. Журнал НАУЧНАЯ ПЛАТФОРМА «21 ВЕК», # 1, Апрель 2025, стр. 4-13, www.episs.ru; Журнал НАУЧНАЯ ПЛАТФОРМА «21 ВЕК», # 2, Май 2025, стр. 92-126, www.episs.ru; Журнал НАУЧНАЯ ПЛАТФОРМА «21 ВЕК», # 3, Июнь 2025, стр. 59-69, www.episs.ru; Журнал НАУЧНАЯ ПЛАТФОРМА «21 ВЕК», # 4, Июль 2025, стр. 24-56, www.episs.ru; Журнал НАУЧНАЯ ПЛАТФОРМА «21 ВЕК», # 5, Август 2025, стр. 3-42, www.episs.ru; Журнал НАУЧНАЯ ПЛАТФОРМА «21 ВЕК», # 6, Сентябрь 2025, стр. 3-34, www.episs.ru; Журнал НАУЧНАЯ ПЛАТФОРМА «21 ВЕК», # 7, Октябрь 2025, стр. 4-36, www.episs.ru. ↑
  2. Полибий. Всеобщая история / пер. с древнегреч. – М.: Наука, 1986. (описание imagines maiorum, кн. VI). ↑
  3. Ли цзи (Книга обрядов) / пер. с кит. – М.: Восточная литература, 1999. ↑
  4. Библия. Книги Священного Писания Ветхого и Нового Завета. – М.: Российское библейское общество, 2011. ↑
  5. Ṛgveda / пер. с санскр. Т. Я. Елизаренковой. – М.: Наука, 1989. – Мандала X, гимн 15. ↑
  6. Законы Ману (Manusmṛti) / пер. с санскр. – М.: Восточная литература, 1992. ↑
  7. Коран / пер. смыслов и коммент. И. Ю. Крачковского. – М.: Наука, 1990 ↑
  8. Assmann J. Death and Salvation in Ancient Egypt. – Ithaca: Cornell University Press, 2005. ↑
  9. Davies D. J. Death, Ritual and Belief. – London: Bloomsbury, 2017. ↑
  10. Гражданский кодекс Российской Федерации (часть третья) от 26.11.2001 № 146-ФЗ. ↑
  11. Федеральный закон от 27.07.2006 № 152-ФЗ «О персональных данных». ↑
  12. Bundesgerichtshof. Urteil vom 12.07.2018 – III ZR 183/17 // Neue Juristische Wochenschrift. – 2018. – S. 3178–3183. ↑
  13. Электронный ресурс: Revised Uniform Fiduciary Access to Digital Assets Act (2015) // Uniform Law Commission ↑
  14. Facebook. Memorialized Accounts [Электронный ресурс]. – URL: https://www.facebook.com/help (дата обращения: 13.02.2026). ↑
  15. Google. Inactive Account Manager [Электронный ресурс]. – URL: https://myaccount.google.com/inactive (дата обращения: 13.0.2026). ↑
  16. Lastowka G. Virtual Justice: The New Laws of Online Worlds. – New Haven: Yale University Press, 2010. ↑
  17. Boellstorff T. Coming of Age in Second Life: An Anthropologist Explores the Virtually Human. – Princeton: Princeton University Press, 2008. ↑
  18. Lastowka G. Virtual Justice: The New Laws of Online Worlds. – New Haven: Yale University Press, 2010. ↑
  19. Edwards L., Harbinja E. Protecting Post-Mortem Privacy: Reconsidering the Privacy Interests of the Deceased in a Digital World // Cardozo Arts & Entertainment Law Journal. – 2013. – Vol. 32. – P. 1–42. ↑
  20. Banta N. Inherit the Cloud: The Role of Private Contracts in Distributing Digital Assets // Fordham Law Review. – 2014. – Vol. 83. – P. 799–854. ↑
  21. Meta Platforms, Inc.

    Social networking system that simulates a user using a language model : patent application US. – Publ. 2024. – URL: https://patents.google.com (дата обращения: 13.02.2026). ↑

  22. Там же ↑
  23. Death isn’t the end: Meta patented an AI that lets you keep posting from beyond the grave [Электронный ресурс] // Business Insider. – 2026. – URL: https://www.businessinsider.com/meta-granted-patent-for-ai-llm-bot-dead-paused-accounts-2026-2 (дата обращения: 13.02.2026). ↑
  24. Meta files patent for AI to post as users after death [Электронный ресурс] // Thairath. – 2026. – URL: https://en.thairath.co.th/money/tech_innovation/tech_companies/2913852 (дата обращения: 13.02.2026). ↑
  25. Solum L. Legal Personhood for Artificial Intelligences // North Carolina Law Review. 1992. Vol. 70. P. 1235. ↑
  26. Bayern S. The Implications of Modern Business-Entity Law for the Regulation of Autonomous Systems // Stanford Technology Law Review. 2016. Vol. 19. P. 104. ↑
  27. Hallevy G. Liability for Crimes Involving Artificial Intelligence Systems. Cham: Springer, 2015. P. 102. ↑
  28. Teubner G. Digital Personhood? The Status of Autonomous Software Agents in Private Law // Ancilla Iuris. 2018. P. 35–78. ↑
  29. Pagallo U. The Laws of Robots. Dordrecht: Springer, 2013. P. 101–103. ↑
  30. Подробнее см. работы автора: Журнал НАУЧНАЯ ПЛАТФОРМА «21 ВЕК», # 1, Апрель 2025, стр. 4-13, www.episs.ru; Журнал НАУЧНАЯ ПЛАТФОРМА «21 ВЕК», # 6, Сентябрь 2025, стр. 3-34, www.episs.ru; Журнал НАУЧНАЯ ПЛАТФОРМА «21 ВЕК», # 7, Октябрь 2025, стр. 4-36, www.episs.ru. ↑
  31. Regulation (EU) 2024/1689 of the European Parliament and of the Council of 13 June 2024 laying down harmonised rules on artificial intelligence // Official Journal of the European Union. 2024. Art. 3. ↑
  32. Кант И. Критика чистого разума. — М.: Наука, 1998. — С. 131. ↑
  33. Гегель Г.В.Ф. Феноменология духа. — М.: Наука, 2000. — С. 111. ↑
  34. Dennett D. The Intentional Stance. — Cambridge, MA: MIT Press, 1987. — P. 17. ↑
  35. Лосев А.Ф. Диалектика мифа. — М.: Мысль, 1991. — С. 25. ↑
  36. Бердяев Н.А. О назначении человека. — М.: Республика, 1993. — С. 62. ↑
  37. Гоголь Н.В. Мёртвые души. — М.: Художественная литература, 1984. — С. 67–69. ↑
  38. Гоголь Н.В. Шинель // Полн. собр. соч.: в 14 т. — Т. 3. — С. 145–176. ↑
  39. Гоголь Н.В. Нос // Полн. собр. соч.: в 14 т. — Т. 3. — С. 57–75. ↑
  40. Пелевин В.О. iPhuck 10. — М.: Эксмо, 2017. ↑
  41. Пелевин В.О. Transhumanism Inc. — М.: Эксмо, 2021. ↑
  42. Пелевин В.О. KGBT+. — М.: Эксмо, 2022. ↑